Зелёная тетрадь N24. 2

Тишина. Телефоны молчат. Регина в третий раз перечитала «рыбу» текста договора с пациентом. На дальнем столе стоит электрочайник. Вода кипит. Регина  медленно повернулась к шумящему чайнику. Брови поползли вверх, а ладонь раскрылась в немом вопросе, обращённом к присутствующим. «Что же никто не выключает? — недоумевала Регина, — не слышат, что ли?»
— Чайник кипит, выключите, — произнесла вслух.
Захихикали:
— Его не надо выключать, он сам автоматически отключится.
Регина впервые увидела электрочайник и лицо её стало пунцовым от смущения.

«Электрочайник, который выключается сам... Как многое в этой новой жизни. Не нужно контролировать, не нужно принимать решения. Просто плыть по течению и получать в десять раз больше. Удобно. Страшно».
Начальство разъехалось. Секундная стрелка, казалось, вросла в циферблат. Регина переводила взгляд с часов на дверь и обратно, и этот короткий путь  показался путешествием. «Ну же», — мысленно подталкивала она стрелку. Но время, глухое и неповоротливое, продолжало свой еле заметный путь. До окончания рабочего дня оставалось полтора часа.
— Начальство не вернётся? — Спросила Регина у коллег, — а можно уйти? Чего без работы сидеть?
Все замерли.
— Иди, если хочешь, — прозвучало в ответ. Регина собрала вещи и ушла.

Начальство появилось за 5 минут до окончания рабочего дня. Сотрудники фирмы об этом прекрасно знали. Они подставили Регину под увольнение. Яростная борьба за место под солнцем.

— Регина Витальевна, первое и последнее предупреждение: если ещё раз уйдёте раньше с работы, Вы будете уволены. — Гладкий как отполированный лёд голос Феликса Сергеевича звучал негромко. Но каждое слово было похоже на тихий щелчок затвора перед выстрелом.
«Первое и последнее предупреждение...» Эти слова повисли в воздухе, и в первую секунду Регину, как в юности, обдало ледяным потоком унижения. Старый рефлекс — съёжиться, извиниться, проглотить. Но в следующее мгновение внутри неё взорвалась ярость. Она не дрожала. Она окаменела.

Он говорил тем же тоном, каким Михаил когда-то требовал ужин, каким инспектор в райисполкоме указывал на глухое место в Капотне, каким система всегда говорила с ней: сверху вниз. И этот тон, этот детский, невинный ротик, произносящий взрослые угрозы, стал последней каплей.

Она смотрела на его улыбку и видела за ней не человека, а принцип. Принцип новой несвободы, обтянутый дорогим костюмом и говорящий вежливыми словами. Свобода оказалась услугой с графиком работы. Её отвоёванная ценой крови и пота автономия была лишь кредитом, который теперь требовали обратно с процентами — в виде покорности.

Внутри у неё воцарилась мертвенная, кристальная тишина, какая бывает в центре урагана. В этой тишине прозвучал её собственный, новый голос, которого она раньше не слышала: «Хорошо, Феликс Сергеевич. Поняла».

Но это «поняла» не означало согласие. Оно означало идентификацию цели. Она поняла, что война не закончилась. Сменилось поле боя и оружие. Вместо кухни — офис, вместо обязанностей — пункты договора, вместо крика — улыбка. Но суть осталась прежней: борьба за право распоряжаться своим временем, своей душой, своей жизнью. Даже если эта жизнь теперь стоила в десять раз дороже.

Она вышла из кабинета, и её лицо было спокойным. Но в груди, где когда-то жили любовь, боль, тоска, теперь поселился новый жилец — холодная, тихая, беспощадная решимость. Она не позволит сломать себя. Ни Михаилу, ни системе, ни этому улыбчивому Феликсу Сергеевичу. Если правила игры снова изменились, значит, она выучит их быстрее всех и будет играть лучше. Не чтобы выжить. Чтобы победить. Пусть даже победа будет заключаться лишь в том, чтобы ровно в 18:00, глядя ему прямо в эти детские глаза, молча взять свою сумку и выйти за дверь. Её свобода начиналась с ордера на квартиру. Теперь ей предстояло выписать ордер на собственную душу. И подписывать его она собиралась сама.