У окна

Максим Петрович стоял у широко распахнутого окна и смотрел вниз на крыши кучно застроенных девятиэтажек. Изредка, его блуждающий взгляд скользил по темному небу, взъерошенному кучей облаков, которое пугало своей  враждебностью, несмотря на мерцающие звёздочки.  Лицо мужчины было безучастным и спокойным.

Но вот он резко наклонился, прижался грудью к подоконнику, низко свесив голову.  Казалось, ещё несколько секунд и он бросится в эту бездонную чёрную пустоту, но он вдруг резко отпрянул от подоконника. Теперь на его лице отразилась масса эмоций. Это было похоже одновременно и на страх, и на боль, и на решительность. Скулы обострились, глаза расширились,  на щеках заблестели слёзы, и он грузно опустился на стул.

Нет, это не выход... Что я делаю? Это же настоящее предательство и по отношению к жене, и к сыну. Нет-нет, не то, не то... Я должен быть сильным. И я бы нашёл эти силы, если бы не жестокие слова, горем убитой жены, которые молотом стучат и стучат в голове:  "Это ты, ты собственными руками убил нашего сына. Ты виноват в его смерти, и я тебя ненавижу и не прощу никогда. Никогда".

Виноват... Виноват в том, что позволил сыну быть мужчиной и заступником? Не отговорил, не запретил, а гордился его поступком, когда он вдруг объявил: "Я пойду добровольцем СВО. Я так решил".  А на слёзы матери убедительно добавил: "Мам, ну кто если не я? У меня военная кафедра за плечами, военная специальность, неплохая физическая подготовка. Всё будет хорошо...".

Да, Андрея больше нет, единственного сына. Долгожданного, любимого, умного, весёлого, заботливого...  Погиб, погиб. Честно выполнил свой долг. Да, я виноват в том, что не противился его решению. А если бы был против? Если бы он поменял своё решение? Гордился бы я своим сыном?

За стенкой опять послышались приглушённые рыдания жены. И опять в голове вихрем пронеслись её слова: "Ты, ты его убил!" Вот от них-то и хочется прыгнуть вниз, мгновенная смерть с шестнадцатого этажа обеспечена, и не будет той жгучей ужасной боли в груди. Нет, я найду, сынок, другой выход, Найду.

Воспоминания о сыне как-то разом накрыли Максима Петровича. Они были отрывочными, но приятными. Он как будто листал семейный альбом, а на фотографиях лицо сына. Вот он ещё в пелёнках, увлеченно причмокивая сосёт пальчик, а вот уже первоклассник с большущим букетом гладиолусов во весь его семилетний рост, а здесь уже собирается на последний школьный звонок, отмахивается от матери, которая пытается прицепить бабочку к воротнику его рубашки.

Как быстро пролетело время, как быстро вырос, возмужал сын. Успешно закончил Вуз, получил хорошее направление на работу, даже жениться собирался. Не успел. Слёзы как-то сами собой лились и лились из глаз Максима Петровича.

Потом его сознание опять вернулось к осуждающим словам жены, и он подумал , что она не одинока.  Люди очень по-разному относятся к происходящему в стране. На заводе, где работал Максим Петрович сменным мастером, кто-то резко осуждает правительство, другие сохраняют нейтралитет, помалкивая, но всё же большинство считают как и его сын, и он сам: "Кто, если не мы?!  Родина у нас одна и её, как свою семью, своих любимых, надо беречь и защищать". Вот оно решение. Вот оно...

Максим Петрович  опять посмотрел вниз в зияющую пустоту, где были видны лишь тусклые огни фонарей. Кому станет легче, если я превращусь в мокрое пятно на асфальте?  Нет, я поступлю по-другому. Я заменю тебя, Андрей, в том деле, которое ты считал своим долгом, в тех боях, в которых ты не успел принять участие. Мне ведь нет и пятидесяти, и я ещё многое смогу. Вот только дождусь сына, похороню с честью и ... И пусть Наталья не обижается. Да, ей будет тяжело, знаю. Но это моё решение. Твёрдое решение.

Максим Петрович резко встал, захлопнул окно, так что задребезжали стёкла и уверенной походкой отошёл от окна.