Старый Знакомый. Мысли о новом романе Гречина

Вне категорий
(разбросанные мысли о новом романе Б. С. Гречина "Когда учителю было семнадцать")

[Статья размещена с согласия автора.]

Борис Гречин написал новый роман. Этот роман – четвертая часть “зазеркальной” трилогии, которая незаметно превратилась в тетралогию. (Или третья, или вообще вторая? В каком порядке их читать? Автор не дает ответа.) Роман, внешне, – самый простой из четырех, самый литературно-незатейливый: здесь нет ни отступлений, ни англоязычных вставок на несколько страниц, ни книги в книге. Самый короткий: вам хватит на него одного свободного дня. И, по существу, самый сложный.

Более того, не просто сложен этот роман, а – для зрелого человека, не для подростка – чем-то мучителен. И главное, чем он мучителен, – это настойчивое упрямство, с которым эта книга отказывается вписываться в ту или иную категорию, и литературоведческую (но это уж Бог с ним), и богословскую.

Богословскую, потому что “Когда учителю было семнадцать” – это без всяких сомнений роман в той же мере педагогический и философский, в какой и теологический, насколько теологическим текстом может быть художественная литература вообще и дневник семнадцатилетней девушки в частности. (Автор показывает, что – вполне, совершает некий странный прыжок с шестом на шесть метров двадцать сантиметров.)

Именно богословие этого романа для целого ряда людей будет мучительным, и не своей доктринальной неправильностью – тут о верности или неверности говорить трудно, потому что теология поставлена на службу практической педагогике, – а своей чрезмерной широтой. И не только ей, а своим, простите за невольный каламбур, категорическим отказом от категориальности, включая самую первую и важнейшую категорию – принадлежность к той или иной вере.

Православная ли Дарья, его главная героиня? Наверное, это вопрос в стиле “Был ли индуистом Рамакришна?”, то есть вопрос, верный до определенной точки ее биографии, а после этой точки теряющий смысл. (Что, безусловно, хорошо и верно для мистиков, для “тигров”, бродящих в джунглях богопознания вокруг деревеньки Церкви, но для жителей этой деревеньки, для нас, простых ее прихожан, не очень хорошо и не очень уютно – как, предполагаю, для простых индуистов фигура Рамакришны была неуютна тоже.)

Мой личный ответ: девушка без всяких сомнений является православной до 3 апреля 2009 года, важного момента в ее жизни, после которого она, скорее всего, становится “двоеверкой”, столь же православной, сколь и “азуровианкой”. Хорошо это или плохо, пусть каждый решает сам. Здесь бы мне и кинуть камень в Александра Азурова, ее духовного учителя, и назвать его “духовным лжеотцом”, и вспомнить: “Кто соблазнит единого из малых сих…” Кинуть – но не очень получается: она ведь своего наставника выбрала добровольно и за этот выбор несет ответственность: тут ещё неизвестно, кто кого “соблазнил”. Не получается – и не очень хочется.

Да и не знаю, полностью ли я прав. Православие бывает разное, о чем говорит и сама Дарья, и православие отца Василия, одного из персонажей романа, – не то же самое, что, например, православие другого Василия – Розанова. А православие Михаила Булгакова – не то же самое, что православие Сергея Булгакова. Кроме прочего, книга – и об этом тоже.

* * *

Разделю свои непричесанные мысли на несколько частей и попробую поговорить обо всем по порядку. Пара слов о сюжете: вдруг автор захочет использовать мою статью в качестве предисловия, как он поступил с моим же эссе о “Последней Европе”? (Хотя зачем этому тексту предисловие, если Олег Поздеев, без всяких сомнений вымышленный герой, уже написал одно?)

Сюжет банален, и едва ли не банальна форма. Семнадцатилетняя девушка, сирота после смерти родителей (ее отец был сельским батюшкой), учится в православной женской гимназии-интернате, записывает в своем дневнике свои мелкие девичьи горести и девичьи радости. “Мелкие”, сказал я, и тут же ловлю себя на слове: в глазах мира они, разумеется, мелкие, а в глазах веры, думаю, нет. Вот, например, одной ночью ей снится Сатана, не какой-то модернистский, а настоящий, средневековый, а то и совсем древний, с хвостом и рогами, и ужас ее – “густой-густой”, и нечто от ее густого-густого ужаса нам, читателям, тоже передается.

А главное, недетские вопросы ставит перед собой и другими эта девочка, то есть детские по форме – глубочайшие по существу, вроде вопроса о том, как соотносятся между собой половое желание, хоть бы даже и в супружеской жизни, и спасение; светская литература и Евангелия; спасение и святость. Местный батюшка, окормляющий гимназию, ответов ей на эти вопросы дать не способен.

Пару слов скажу уж заодно об отце Вадиме, “маленьком батюшке”, по его собственному признанию. Это – симпатичнейший, для меня, персонаж, и “маленький” он, думаю, ровно настолько, насколько “мал” кюре из романа Жоржа Бернаноса, великой христианской книги, которого отец Вадим, кстати, тоже вспоминает, хоть и не называя его по имени. Конечно, православие представлено в романе вовсе не одним отцом Вадимом. Здесь и шумные, крикливые отцы, которым бы не с девочками-подростками работать, а окормлять гарнизон, и беспардонные девицы, православные по форме, рано усохшие в своем формализме по существу, семнадцатилетние версии иных рьяных не по уму приходских старух. Сказать при этом, что роман настроен к православию критически, а уж тем более его “обличает”, будет погрешить против истины. Он просто добросовестен в своем изображении церковности, которая ведь бывает разной.

Добросовестен, да… но подлинно православный писатель именно отца Вадима поставил бы в центр повествования, сделав его чуть менее маленьким. (То ли личные религиозные убеждения писателя – он буддист, – то ли верность некоей художественной и жизненной правде, как он ее видит, не позволили ему так поступить. Но, кстати, что бы ему не написать роман о девочке из Калмыкии и ее наставнике-ламе? Что помешало?)

Беда и одновременно гениальность Дарьи – в ее отчаянной религиозной серьезности. Пока ее сверстницы шепчутся о мальчиках, она читает “Изречения египетских отцов”, и не просто читает, а заочно влюбляется в их героев – “и в авву Сысоя, и в амму Синклитику, и в двух безымянных братьев”. Наш век такую степень серьезности, такой прямой и буквальный способ подходить к вере во многом утратил. Вот отчего отец Вадим в итоге советует девушке поискать более проницательного духовника.

Этим проницательным духовником оказывается – к ужасу любого православного человека и к тайной радости любого экумениста – учитель английского Александр Азуров: именно к нему в день его увольнения девушка обращается со своей ни на что не похожей просьбой быть его духовной ученицей, высказывая эту просьбу словами детской сказки. За ее просьбой следует поразительный по насыщенности сорокадневный “духовный марафон”, в течение которого Дарья и Азуров встречаются почти каждый день, он – чтобы наставлять ее, она – чтобы слушать и учиться. После педагога ждет командировка на Ближний Восток, из которой он не вернется, – читателям “Русского зазеркалья” и “Последней Европы” это уже известно.

Ну а теперь, цитируя саму Дарью, “остановлюсь – переведу дух”. Пересказать сюжет было просто, а для того, что последует дальше, у меня с трудом находятся слова. Да и у кого они найдутся?

* * *

На протяжении всего романа я со смешанным чувством ждал: “Когда же? Когда же наконец эти двое, по всем законам жанра, переспят друг с другом?”

Не дождался – и рад, что не дождался.

Вне зависимости от того, как мы, читатели, относимся к педагогике Александра Азурова – а относиться к ней можно как угодно, – одно надо сказать твердо: этот роман – не роман любовный. Любовь между Дарьей и Азуровым – братско-сестринская, отечески-дочерняя, какая угодно, но не только не плотская, чего я боялся, но и вообще не романтическая, не тот единственный вид любви, который наша пошлая современность научилась ценить, возвеличивать и успешно продавать нам, ее потребителям. Изображение их товарищества в романе – подлинное, убедительное, несентиментальное, и оно – великое достижение книги, за которое я охотно прощу ей всю ее, для меня, религиозную неудобоваримость. У Азурова, этого “отставной козы барабанщика”, этого “хренового учителя”, этого “бывшего бытового ницшеанца” (все это – его собственные выражения, если что), хватило ума, совести и деликатности, чтобы понять, что он имеет дело с душой монашеского склада, и это скрытое монашество семнадцатилетней девочки он бережно лелеет на всем протяжении романа.

Да и вообще, скажем же честно, Азуров – для Дарьи и, возможно, только для Дарьи – выдающийся педагог. Он может быть сомнительным православным, неубедительным теологом, крипто-теософом, нелепейшим педагогом английского для средней школы (его учительство в гимназии напомнило мне анекдот про “Бог трансцендентен” как материал урока в воскресной школе для маленьких детей, когда заболевшему батюшке прислали замену из духовной академии), кем угодно. Но для одной своей ученицы, именно этой, учитель он – отменный.

Что делает Азуров? Именно то же, что преподаватель академии из припомненного мною анекдота. Он в ходе сорокадневного курса рассказывает семнадцатилетней “сельской дурочке” о том, что Бог – трансцендентен (порой – буквально этими словами), на материале Ивана Ильина, Кьеркегора, Достоевского, Павла Флоренского, мейстера Экхарта, Боэция, Платона и десятка других имен. Результат – взрывообразное расширение ее интеллекта, и не только оно, а – взросление, созревание души, которое происходит на наших глазах. Эксперимент – безоглядный, небезопасный, но именно для этой ученицы он сработал. Дневник начинает “серая мышь”, неотесанная девушка из деревни, интеллектуально бесформенная и почти беспомощная. Заканчивает его молодая женщина, зрелости, уму и даже литературным способностям которой позавидовали бы многие. (Я завидую сам, искренне, и не стесняюсь в этом признаться: в моей жизни не случилось такого наставника. “Когда учителю было семнадцать” – это русская версия “Цветов для Элджернона”, но без второй, печальной части знаменитой повести.)

Именно здесь я хотел вздохнуть о том, что эта молодая женщина к концу дневника перестала быть православной или, как минимум, только православной. Но так ли это на самом деле? Не знаю: “чужая душа потемки”, как любил приговаривать ее учитель. Припоминаю, что во втором романе тетралогии Олег Поздеев спрашивает тридцатиоднолетнюю Дарью: “Вы – православная?” Та, задумавшись, отвечает ему: “Никем другим никогда не была, а кто я сейчас – не знаю. А… разве важно?” Что ж, я не могу притвориться, будто для меня или для многих других это неважно. Но и решить этот вопрос за нее я не могу тоже.

И, повторюсь вновь, не о принадлежности к Церкви, не о “правильной вере” этот роман. Он – о том, что полностью серьезное духовное наставничество возможно и в наши дни, что учителя, более того, можно обнаружить в том, в ком и не ожидал его обнаружить. Вероятно, опыт Азурова невоспроизводим в условиях средней гимназии, средней воскресной школы или среднего монастыря. И это – упрек всем нам: мы слишком часто извиняем себя тем, что исключительные опыты невоспроизводимы. Чтобы говорить это с уверенностью, следует хотя бы попробовать.

Еще одно, небольшое, но важное. От кого-то, к кому стоит прислушаться, я однажды услышал: есть вещи, предлежащие любой вере. Среди этих вещей – мужество принимать нашу собственную веру полностью всерьез и мужество не довольствоваться  дешевыми ответами на недешевые вопросы. Роман Гречина – не о православии. Он – об этих предлежаших всякой вере вещах. Их наличие не делает человека православным автоматически. Но тот, у кого их нет, не станет, думаю, ни хорошим христианином, ни хорошим буддистом, ни хорошим мусульманином.

* * *

Кому стоит прочитать этот роман? Тому, кого он не оставит равнодушным. Равнодушны к нему будут, разумеется, все, кто в любой литературе ищет любовной истории: такие люди почувствуют себя обманутыми, ведь его любовь – это “не-любовь”, по меркам современности, а его единственное признание – “не-признание”. Забуксуют в его песках те, кто ни разу в жизни не брал в руки серьезную богословскую или философскую книгу: роман окажется суров к любому, кто привык к умственной лени. Тем, кто, вроде Оли Смирновой или отца Василия, избрал для себя лозунг “Православие или смерть”, тоже не раз и не два захочется отложить эту книгу в сторону – они, вероятно, так и сделают и не вернутся к ней. (Пару раз в сторону ее хотел отложить и я, а я себя считаю далеким от православного фундаментализма.)

Но, думаю, новый роман Гречина будет благотворен, радостен и дорог каждому, чье сердце осталось семнадцатилетним, тому, кто не устал размышлять над самыми важными вопросами: Где границы нашей веры? Что есть смысл жизни? Какой путь выбрать? В какой мере довериться другому человеку, с которым чувствуешь духовное родство? Если бы нынешние семнадцатилетние не утомлялись длинными текстами, я сказал бы, что многим из них он необходим так же, как Дарье был нужен Александр Азуров. И даже если нам не семнадцать, а тридцать четыре или пятьдесят один, эта книга может оказаться нашим другом – “пугающе прямым”, острым на язык, искренним, слегка безжалостным, забавным, любящим другом – таким же, какой для Азурова оказалась сама Дарья. Прочитайте ее и решите для себя сами, хотите ли вы враждовать или дружить с этим текстом. Вы в любом случае не потратите времени зря: в конце концов, это – просто очень, очень хорошая книга.

С. З.