Дома Марии-Антуанетты в Соединенных Штатах

Дома Марии-Антуанетты в Соединенных Штатах

Автор: Джейн Марш Паркер

(перевод с английского)

(очерк из американского толстого журнала «New England Magazine, New Series, Vol. 22, March – August, 1900)

Счастливы те арабские толкователи, которые, по словам Ренана, могли писать историю, не обременяя себя требованиями достоверности. Для них факт, традиция, слух и личное мнение сливались в единое целое. Они часто использовали обороты вроде «Одни говорят...» или «Другие же утверждают...», неизменно добавляя в конце смиренное признание сомнения: «Аллах алям» (Один лишь Бог знает). Это избавляло их от любой придирчивой критики. Читатель же благосклонно принимал на себя обязанность решать, что здесь правда, что вымысел, а что — и то, и другое вместе. Должно быть, такой метод превращал написание истории в занятие, очень похожее на сочинение романов.

Никто прежде еще не брался за подробное описание этого заговора — одного из множества планов времен Французской революции, целью которого было спасение королевской семьи Франции и их укрытие, хотя бы на время, в убежище на территории Соединенных Штатов.

Попытка воссоздать эту историю на основе противоречивых преданий, неточных хроник и устных семейных сказаний — где крупицы фактов то тут, то там служат лишь опорой для мостов из гипотез — убеждает автора в одном. Методы древних арабских толкователей как нельзя лучше подходят для этой темы. Ведь подлинные доказательства слишком часто отсутствуют именно там, где они нужнее всего.

«История Французской революции, — писал Карлейль, — обычно создавалась в состоянии истерии... Это не более чем невнятный гул, дистиллят Слухов... Как бы усердно мы ни изучали эти многочисленные и бесчисленные французские хроники, нас слишком часто окутывает тьма или сбивает с толку чистой воды вымысел... Это настоящий хаос из голосов и замешательства».

Современные эпохе Террора хроники, повествующие о бесчисленных заговорах с целью спасения королевской семьи, вызывают наибольшее замешательство, поскольку они зачастую писались шифром или намеренно запутанным языком. Дневник Гувернёра Морриса раскрывает гораздо меньше подробностей об американских заговорах, с которыми он был связан, чем если бы ключ был дан к загадочным записям, призванным скрыть истину и ввести в заблуждение. Авторы художественной литературы нашли в этих многочисленных планах спасения королевской семьи от гильотины неиссякаемый источник вдохновения. Осколочные и разрозненные, эти сведения служат зацепками ко многим самым известным заговорам; и всё же никто до сих пор не вплёт в роман историю о славном корабле «Салли из Вискассета», мадам Ла Валь из залива Френчманс, а также о «Доме Короля» и «Доме Королевы» в лесах Пенсильвании.

По мнению многих историков Французской революции, заговоры с целью спасения королевской семьи начались вскоре после того ужасного дня в Версале, 20 июня 1792 года, когда толпа заставила короля надеть bonnet rouge (красный фригийский колпак). Факты, лежащие в основе нашей истории, доказывают, что не позднее 1792 года детально созрел план предоставления Людовику XVI и Марии-Антуанетте убежища в Новом Свете. Виконт де Ноай, видный эмигрант, тем летом находился в Филадельфии и делал всё возможное, чтобы открыть убежище для своих попавших в беду соотечественников, тысячами эмигрировавших в Соединенные Штаты. Именно тогда был запланирован, если уже и не начат, «Дом Короля» у Стоячего Камня на реке Саскуэханна как ядро будущей французской колонии.

В 1792 году Париж был переполнен заговорами. Список самых заметных участников включает выдающихся лидеров того времени: Мирабо, Лафайета, Демуре, мадам де Сталь, Гувернёра Морриса, графа де Ферзена — список можно продолжать долго. Артур Янг вскоре после этого писал из Парижа: «Если и были составлены какие-то серьёзные заговоры, то потомки, скорее всего, будут иметь о них больше сведений, чем современники», — настолько обязательной была секретность со стороны заговорщиков. Даже Александр Гамильтон, в письме к Гувернёру Моррису в июне 1792 года — вскоре после назначения Морриса посланником США во Франции — предлагал использовать вымышленные имена для известных персонажей в их конфиденциальной переписке, прилагая список для руководства.

В 1789 году некий Беннет Клод де Сен-При из Лиона, Франция, высадился в Вискассете, штат Мэн, с целью создания соляного завода у мыса Джереми Сквам на реке Шипскот (ныне известного как остров Эджкомб). «Есть те, кто утверждает», благодаря знакомству с ранними хрониками Шипскота и записями, а также преданиями потомков де Сен-При (или При), что он был чиновником французского правительства в предреволюционный период. Официально он был направлен в Вискассет якобы в интересах соляного завода, но его настоящая задача заключалась в том, чтобы пристально следить за американскими делами и докладывать о них, а также о прогрессе и результатах Американской революции — по сути, действовать как своего рода передовой дозор Франции.

Примерно за пятнадцать лет до прибытия де При на северной оконечности Сквама, на месте старой индейской торговой станции и колониального гарнизона, был построен большой господский дом — приметная достопримечательность гавани. Этот дом имеет непосредственное отношение к нашей истории после того, как он стал известен как старый дом Клауша. Он был построен в 1774 году одним из зажиточных морских капитанов порта, капитаном Декером. Это был величественный особняк в стиле виргинских плантаций, с причалами, складами и доками на берегу Шипскота — в то время важного пункта отправки плотов с лесом, сплавлявшихся по реке из сосновых лесов Мэна. В течение многих лет после событий, описанных в этой статье, он оставался заброшенной усадьбой, вызывавшей странный интерес из-за укоренившегося предания, будто когда-то она служила складом для груза товаров, принадлежавших Марии-Антуанетте.

Капитан Декер вскоре после прибытия де При стал партнёром на французском соляном заводе, а также вёл обширную торговлю лесом с Францией. Полковник Джеймс Суон из Бостона и его агент, генерал Генри Джексон — имена, весьма заметные в анналах Бостона — имели крупные доли в этом деле. После смерти капитана Декера в 1792 году некий капитан Клауш (Clough), уже занимавшийся этим французским судоходным бизнесом, выкупил большой дом, сменив Декера в качестве оператора Суона и Джексона в Вискассете. Именно здесь мы впервые слышим о славном корабле «Салли из Вискассета» и его роли во французской соляной и лесной торговле.

Вискассет, штат Мэн, в те дни был портом немаловажного значения. В течение многих лет он оставался центром обширной внешней торговли корабельным лесом. Здесь были исключительные возможности для сплава и сборки гигантских мачт, вырубленных в сосновых лесах у истоков реки Шипскот и её лиманов, откуда от местных доков их доставляли на великие верфи мира. Мачты для корабля «Constitution» («Старый железнобокий») были отправлены из Вискассета в Бостон (где в 1797 году был заложен его киль) под наблюдением генерала Генри Джексона. Французская торговля активно развивалась на реке Шипскот задолго до Войны за независимость. Франция потеряла военный корабль близ Сквама в 1778 году — судно «Lafayette», дважды захваченное англичанами.

Полковник Джеймс Суон был солдатом Войны за независимость, секретарём Военного совета Массачусетса и человеком, глубоко вовлечённым в общественные дела. Чтобы поправить своё пошатнувшееся финансовое положение, он отправился во Францию в 1789 году, став жителем Парижа, а генерал Генри Джексон и капитан Клауш представляли его интересы в Бостоне и Вискассете.

Достаточно бросить один взгляд на Францию в 1789 году — в год основания французского соляного завода на реке Шипскот. Это был незабываемый год созыва Генеральных штатов, когда «король Мирабо» объявил третьему сословию: «Только сила штыков может заставить нас уйти». Это был год «крещения демократии», когда страна была объята пламенем горящих замков, а сеньоры эмигрировали тысячами, включая принцев крови; шестьдесят тысяч эмигрантов скопилось в одной только Швейцарии. Французская аристократия была широко представлена в армии Франции, и многие из её ведущих офицеров успели послужить в американской Войне за независимость. «Если король бежит, — говорили тогда, — произойдет вторжение союзных армий, поддерживаемое эмигрантским рыцарством Франции. Если короля не спасти, его самого и его семью, а также сочувствующих казнят. Как же их вызволить? Где безопасное убежище для короля и королевы?» Как же естественно, что офицеры армии, служившие в Соединенных Штатах (и многие из которых подозревались в роялистских симпатиях), обратили взоры к Новому Свету в поисках желанного пристанища!

Заметной фигурой в Париже в то время был Гувернёр Моррис из Нью-Йорка, ведущий американский государственный деятель и близкий личный друг генерала Вашингтона. После почётной государственной службы на различных должностях во время Войны за независимость Моррис, подобно полковнику Суону, пустился в обширные коммерческие спекуляции. Он отправился в Париж в 1789 году как агент Роберта Морриса, а затем вёл крупные спекуляции с дикими землями Пенсильвании. Между Робертом и Гувернёром Моррисом не было кровного родства; они были старыми друзьями, имевшими много общих интересов. В 1792 году Гувернёр Моррис был назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром США при французском дворе. Его письма и дневник показывают его тесные светские связи с Лафайетом, аббатом д’Отёном (Талейраном), мадам де Сталь, герцогиней Орлеанской, герцогом де Ларошфуко и членами Королевского совета — правительственными чиновниками и лидерами ключевых фракций того времени.

Полковник Джеймс Суон также находился тогда в Париже и, как и Гувернёр Моррис, часто бывал в доме Лафайета. Это было воссоединение старых братьев по оружию. Уильям Шорт занимал в тот период пост поверенного в делах США в Париже. В письме Морриса к Шорту от 20 февраля 1790 года упоминается совещание с Лафайетом, господином Суоном и полковником Уокером по поводу указа, дающего французским судам преимущество перед американскими; при этом мнение Суона по обсуждаемому вопросу имело большой вес. Имя «господин Суон» часто мелькает в письмах Гувернёра Морриса той поры. Так, 26 февраля 1791 года он пишет Томасу Джефферсону об обеде у Лафайета «ради встречи с господином Суоном, полковником Уокером и ещё одним американцем», чьё имя он забыл, отметив лишь, что тот занимал «какую-то должность в консульстве в Нью-Йорке».

Существует множество доказательств того, что успех большинства знаменитых заговоров по спасению королевской семьи зависел от помощи Лафайета. В то время он возглавлял французскую армию, а его кузен, Буйе, командовал пограничным гарнизоном в Меце. Буйе был ещё одним французским офицером из тех, кто успел послужить под началом Вашингтона. «Маркиз де Буйе, — писал Карлейль, — был убеждённым роялистом; он вовсе не противился умеренным реформам, но решительно выступал против крайностей». «Бегите к Буйе!» — таков был общий призыв заговорщиков. Это означало побег за границу, прочь из Франции. «Есть те, кто утверждает» (и это историки с добрым именем), что Лафайет и Буйе отнюдь не были недосягаемы для сторонников короля — при условии, разумеется, соблюдения строжайшего такта и секретности. Говорили, что Лафайет желал и вполне мог бы осуществить заветное спасение не один раз, если бы не личная неприязнь королевы к нему самому. «Лучше погибнуть, — как сообщают, сказала она мадам Кампан, — чем быть обязанной своей безопасностью человеку, который причинил нам больше всего вреда, и поставить себя перед необходимостью вести с ним переговоры». Таким образом, Марию-Антуанетту обвиняют в том, что она принесла в жертву монархию, а также жизни своего мужа и детей из-за своего предубеждения против Лафайета.

Около 1791 года, примерно через два года после прибытия де Сен-При в Вискассет, колония французских эмигрантов под предводительством мадам Ла Валь прибыла в залив Френчманс из Филадельфии и обосновалась в Трентон-Пойнт (ныне известном как Ламуан) на материковой части к северо-востоку от Маунт-Дезерт, отделённой от него примерно полумилей залива. Мадам Ла Валь, очевидно, женщина аристократического происхождения, прибыла в сопровождении дочери и тридцати ремесленников. Она обладала необычайной энергией и организаторскими способностями. Будучи вдовой революции, чьим главным стремлением было избежать участи мужа, она желала построить убежище для своих попавших в беду соотечественников — и даже целый город, который стал бы памятником французской предприимчивости и братства.

Виконт Луи Мари де Ноай прибыл в Филадельфию в 1792 или 1793 году (некоторые хроники указывают 1791 год) в качестве беженца. Его поглощала амбициозная идея: основать в Новом Свете прибежище для тысяч соотечественников, бегущих из Франции. Ноай — как его стали называть, когда республиканцы лишили его титулов — приходился зятем Лафайету. Он последовал за Лафайетом в Америку в 1777 году и предложил свою шпагу Вашингтону. Его послужной список в Войне за независимость был отмечен исключительной честью и отличием. После провозглашения мира Ноай задержался в Филадельфии, где пользовался огромным успехом в светском обществе столицы. По возвращении во Францию он стал видным деятелем и в качестве депутата Генеральных штатов внес тройное предложение о равном налогообложении, отмене всех денежных привилегий и крепостной зависимости, призвав в то же время дворянство и духовенство одобрить упразднение феодальной системы. Однако его умеренность со временем стала оскорбительной для якобинцев, и эмиграция оказалась для него единственным спасением от тюрьмы и гильотины. В Филадельфии он вошел в круг приближенных Уильяма Бингхема, который вместе с Робертом Моррисом и Стивеном Жираром увлекся его планом колонизации для беженцев. Мы не знаем, имел ли Ноай какое-либо отношение к колонии мадам Ла Валь в заливе Френчманс. Однако нам точно известно, что всего за пять лет до этого интересы Лафайета были сосредоточены именно на том участке у залива Френчманс, где мадам Ла Валь решила устроить убежище для своих соотечественников; к тому же залив Френчманс находился не так уж далеко от Вискассета.

Людовик XIV со свойственным ему великолепием даровал в 1688 году некоему господину де ла Мот Кадиллаку сто тысяч акров земли в Новой Франции; этот дар включал остров Маунт-Дезерт и соседние острова. По Утрехтскому мирному договору (1713 г.) права на нее перешли к Англии, и в конце концов земля оказалась под юрисдикцией колонии Массачусетского залива. В 1786 году, когда Соединенные Штаты делали всё возможное, чтобы должным образом признать заслуги своих французских союзников, генерал Лафайет представил правительству США от имени наследников господина де Кадиллака прошение с просьбой вернуть им часть первоначального надела — около шестидесяти тысяч акров. Прошение было удовлетворено, и, как утверждают, это единственное французское притязание на земли в Мэне, когда-либо признанное штатом Массачусетс — уступка генералу Лафайету. Эти шестьдесят тысяч акров вскоре были разделены между земельными спекулянтами.

Около двадцати трех тысяч акров были выкуплены Генри Джексоном из Бостона, который перепродал приобретенное Уильяму Бингхему, связанному тогда с Робертом Моррисом в различных проектах. Участок, купленный мадам Ла Валь, как раз являлся частью возвращенных владений потомков господина де Кадиллака. Эта покупка наводит на мысль — учитывая последующие события, в которых были заинтересованы Джексон, Бингхем, Ноай, Роберт и Гувернёр Моррисы, а также Лафайет, — что данное сотоварищество могло иметь какое-то отношение к этой сделке.

Когда мадам Ла Валь прибыла на место, большой бревенчатый дом, уже известный как «Французский особняк», был готов к ее заселению. Этот дом в глуши был построен за несколько лет до этого некой мадам Берчелл, которая жила там затворницей на широкую ногу; ее свита из французских и индейских слуг снабжала ее стол всевозможной дичью. К сожалению, некому было сохранить и передать интересные подробности жизни, которая послужила бы сегодня увлекательным чтением для нас. Вскоре мадам Ла Валь дополнила старый французский особняк более просторной и изысканной резиденцией, «элегантной, как парижский салон», — «есть те, кто утверждает», что ее внутреннее убранство превосходило всё, что когда-либо видели в тех краях. Сохранились предания о том, как мадам Ла Валь любила обходить свои обширные владения в мужском костюме — без сомнения, с ружьем на плече, — лично руководя строительством пирса, который должен был вдаваться вглубь канала на полмили. Свой большой дом она назвала Фонтен Ла Валь (Fountain La Val) и много сделала для благоустройства его окрестностей. Ей нравилось исследовать земли вокруг своего поселения и планировать будущие города.

Изгнанный епископ Отёнский, Талей ран, навестил мадам Ла Валь в 1795 году. Альберт Галлатин, бывший тогда жителем Соединенных Штатов всего несколько лет, провел свой первый год или даже больше в Мэне. (Интересные предания об этом визите и касательно истинного происхождения Талейрана были переданы потомкам колонистами мадам Ла Валь). В «Мемуарах» Талейрана нет упоминаний об этом визите во французскую колонию в заливе Френчманс, однако местные хроники тех мест изобилуют интересными воспоминаниями о нем — многие из которых отнюдь не делают чести Талейрану, который также несколько дней гостил в старом доме Клауша, где комната и кровать до сих пор носят его имя.

И вот в 1792 году, когда Ноай продвигал свой план колонизации для беженцев в Филадельфии, а мадам Ла Валь закладывала основы своей колонии в заливе Френчманс, планировался, если уже не строился, еще один большой дом, получивший название «Дом Короля». Он располагался у Стоячего Камня на реке Саскуэханна, в лесах Пенсильвании. Этот дом должен был стать ядром убежища Ноая для французских беженцев — центром поселения, которое должно было по возможности принять в свои стены Людовика XVI и Марию-Антуанетту, образовав королевский двор в глухих лесах.

Из всего, что можно узнать из хроник, относящихся к колонии и «Дому Короля» на Саскуэханне, дополненных отрывочными преданиями, недавними исследованиями и воспоминаниями современников-первопроходцев тех мест, мы можем верить, что еще до первой покупки Ноая и его собрата, маркиза Антуана Омера Талона (выдающегося беженца), крупного участка земли у Морриса и Николсона на Саскуэханне (который должен был стать «убежищем для французских эмигрантов»), эта сделка предвосхищалась строительством на предполагаемом участке большого бревенчатого дома. Он был известен как «Дом Короля» и предназначался для проживания Их Величеств. В книге Пека «Вайоминг» на странице 126 мы находим, что «полковник Холленбэк был нанят Робертом Моррисом для поиска места уединения королевской семьи, и что он приобрел двенадцать сотен акров в округе Брэдфорд, где впоследствии был построен Френчтаун», с указанием 1793 года.

Предположив, как мы можем на веских основаниях, что «Дом Короля» был построен уже в 1792 году, давайте теперь посмотрим, что происходило во Франции, прежде чем перейти к более полному рассказу о живописном убежище Ноая и Талона на Саскуэханне.

С начала 1790 года королева замышляла побег королевской семьи из Франции. Она не желала слушать о планах, разлучающих ее с королем и детьми. Она непрерывно пишет шифрованные послания в Кобленц; король, проявляя столько активности, сколько позволяет его вялый темперамент, просит помощи у иностранных держав. Граф де Ферзен, прозванный при дворе «красавцем Ферзеном» — благосклонность, которую он получал от королевы, служила источником множества сплетен, — одержим лишь одной идеей: «Он ищет по всему миру, — говорит современник, — спасителя для королевы». В его руках сходятся нити бесчисленных планов, многое из которых замалчивается в «Выдержках из бумаг великого маршала Швеции, графа Жана Акселя де Ферзена». Он тоже успел послужить в армии Вашингтона.

Смерть Мирабо наступила 2 апреля 1791 года. «Живи Мирабо, — писал Карлейль, — история Франции... пошла бы иначе», — Карлейль, очевидно, верил, что заговор Мирабо, «один из тех далеко идущих планов, что смутно мерцают перед нами фрагментами в запутанной тьме», был тем единственным, который, возможно, удалось бы осуществить, если бы рука Мирабо контролировала его исполнение. Королевскую семью должны были увезти в Руан и удерживать там под защитой до тех пор, пока не завершится смертельная схватка между Мирабо и якобинством. Если бы якобинство восторжествовало — тогда оставался побег из страны. Но куда?

Лафайет мог бы ответить на это, если бы кто-то спросил, в чём нет сомнений, как и Буйе; а также, предположительно, Гувернёр Моррис и «другие американцы». Между ними и Ноаем, должно быть, велась непрерывная переписка шифром — письма уничтожались сразу после прочтения, — так что они знали план Мирабо в мельчайших деталях. Мирабо жаловался на «планы внутри планов» — на то, что он был лишь одним из многих доверенных советников Их Величеств. Он был мёртв уже несколько недель, когда состоялся побег в Варенн — один из планов Ферзена, обречённый на провал с самого начала из-за своей нелепости. Карлейль вполне справедливо вопрошает: «Почему королевские особы не могли отправиться в какой-нибудь старой берлине? Зачем столько багажа — столько коробок для шляп?»

В период между побегом в Варенн и десятым августа — памятным штурмом Тюильри и бегством короля в Национальное собрание — записи в дневнике Гувернёра Морриса часто наводят на мысль, что они были призваны скрыть то, что понял бы только сам автор. Спаркс в своей «Жизни Гувернёра Морриса» приводит большую часть этого дневника — хроники, явно предназначенной автором исключительно для личного пользования, как подспорье для памяти при восстановлении дат, имён и первых впечатлений. Дневник обрывается внезапно, в январе 1793 года: «продолжение этого журнала поставило бы под удар многих людей». Интересна запись от 5 июня 1789 года: «Пойти к г-ну Гудону... [где] стоит его статуя генерала Вашингтона... манекен». Здесь будут приведены только те записи, которые, по-видимому, служат зацепками к недостающим нитям нашей истории:

«20 июня 1789 г. — Пойти на встречу в клуб... Герцог де Ларошфуко, виконт де Ноай... и другие». [Первый из названных уже тогда был ведущим заговорщиком по спасению королевской семьи. Будучи лордом-лейтенантом Нормандии, он предлагал не только принять Его Величество, помышляя о его бегстве туда, но и ссудить ему огромную сумму денег].

3 июля. — Моррису говорят, что аристократы часто цитируют его как сторонника их партии.

12 июля. — Упоминается «маленький аббат Бертран», который, испугавшись толпы на улицах Парижа, был препровождён Моррисом домой. Бертран фигурирует в том, что известно как «заговор Морриса и других».

20 июля. — Моррис советует Лафайету, сразу после падения Бастилии, какой курс принять для поддержания порядка.

16 сентября. — Обедает у г-на де Монморена, министра иностранных дел, чьё имя связывают с так называемым заговором Морриса. За обедом обсуждается предполагаемый побег короля. Моррис заявляет, что это неосуществимо.

Следующие записи показывают его непрерывное постоянное общение с Джефферсоном, его предшественником на посту посланника США во Франции, а также с Лафайетом, герцогом де Ларошфуко и мадам де Сталь. Знаменитый заговор последней имел место в 1792 году; но в том, что она уже тогда вела интригу ради побега королевской семьи, сомневаться не приходится.

8 октября. — Через два дня после разграбления Версаля Моррис находится у Лафайета на совещании с Лафайетом, мадам Лафайет, мадам де Сталь, г-ном Шортом (американским поверенным в делах) «и другими». Он советует Талейрану, Мирабо и нескольким лидерам умеренных, как лучше поступить при формировании нового министерства. Он сводит Лафайета и Талейрана вместе, «чтобы они могли лучше узнать друг друга».

В начале 1790 года он пишет королеве, советуя, какой курс следует избрать королю.

19 ноября 1790 г. — После вечера в Комеди Франсез с герцогиней Орлеанской он внушает графу де Тиару «преимущества, которые принесёт передача дофина в руки губернаторов и отправка его в путешествие».

В это время герцог де Ларошфуко-Лианкур командовал четырьмя полками в Руане. Предположительно, его план по вывозу королевской семьи на борту яхты и бегства с ними в Англию был известен Моррису. На помощь Лафайета, как обычно, рассчитывали.

3 марта 1791 г. — «Мне говорят, что королева сейчас ведет интригу с Мирабо, графом де Ламарком и графом де Мерси (австрийским послом). Они желают снова навестить меня».

30 апреля 1791 г. — «Приходят господа Монсьель и Бремон» (сообщники Морриса по заговору), «и первый дает мне отчет о том, что он сделал совместно с вождем якобинцев. Они полагают, что лучше всего действовать заодно с Двором, но не показывать этого открыто, дабы не потерять свою популярность».

Последующие записи показывают частые совещания с господином де Монмореном, одним из доверенных советников Их Величеств, через которого они поддерживали связь с Моррисом. Британия и Пруссия плетут интриги — они дают деньги Конде и Орлеану. Господин Монморен сообщает, что он и король вместе плакали. «Бедный человек! Он считает себя погибшим и полагает, что всё, что делается сейчас, должно быть ради его сына». Моррис пишет по-французски то, что господин Бергасс должен для него исправить. «Он» (Бергасс) «напишет королю… и сообщит ему, что, получив мой план для исправления слога, он отсылает его Его Величеству, но под строжайшим предписанием соблюдать секретность».

В августе и сентябре есть несколько записей, относящихся к Memoire (Меморандуму), который Моррис написал для короля, а также к проекту речи, которую тот должен произнести при принесении присяги на верность конституции. Проходит серия совещаний с господином де Монмореном, в которых принимает участие сам король. О речи мы читаем, что она находится у короля, но тот нашел ее «трудной для проглатывания». Бремон говорит Моррису, что король предпочел его Memoire другому, присланному ему из Англии. Граф де Мустье вернулся из посольства к королю Пруссии, «куда он был послан после своего возвращения из Америки… Король Пруссии предоставит деньги, чтобы помочь привести в порядок финансы этой страны».

26 ноября 1791 г. — «Господин де Монморен говорит мне… что на одну из провинций, со всеми находящимися в ней войсками, можно положиться». Приводится истинная причина ухода господина де Монморена из министерства: он не пользовался полным доверием Их Величеств, — «ими иногда управляли советы из Кобленца… Господин де Монморен убеждал их учредить тайный совет для принятия решений по всем делам и пытался убедить их, что, если они не остановятся на определенном плане действий, им будет нанесен огромный вред, но всё тщетно».

В январе 1792 года Гувернёр Моррис был назначен посланником Соединенных Штатов во Франции. Он был в большой чести у короля. Когда его «план переписки с господином де Монсьелем» был представлен Его Величеству, он был принят благосклонно. Моррис говорит министру морского флота, что пришло время уладить дела с императором. Ему отвечают, что пока нет уверенности в том, что король и королева не допустят неосторожных откровений, он не смеет рисковать собой. «Риск действительно велик».

Назначение Гувернёра Морриса посланником США во Франции было осуществлено в условиях яростного сопротивления из-за его «аристократических наклонностей» и его очевидного сочувствия умеренным, если не открытым роялистам. Он был утвержден большинством всего в пять голосов. После принятия назначения он провел несколько месяцев в Англии, вернувшись в Париж в мае 1792 года, когда главными приметами времени стали деревья свободы, танцы карманьолы, песня «;a ira» и bonnet rouge (красный колпак) — «королевские корабли гниют в гавани, разбойники на больших дорогах».

Совещания с Бремоном и Монсьелем возобновляются. «20 июня. Его Величество надел bonnet rouge, но он упорствует в своем отказе санкционировать декреты». Лафайет дает Моррису «рандеву» у господина де Монморена. «У короля нет ни планов, ни денег, ни средств».

11 июля. — «Бремон... сообщает мне, что Их Величества вчера утром потерпели полную неудачу, что повлекло за собой отставку министерства... мы готовим тезисы для речи Монсьеля с прицелом на то, что если Их Величества одумаются, нанести еще более важный удар». 12 июля. — «Монсьель должен получить аудиенцию у короля и королевы». Заговор зрел, и он вполне мог увенчаться успехом, но король пошел на попятную, и его совет, как выразился Карлейль, «тотчас бросил работу» и ушел в отставку — причем неприязнь королевы к Лафайету сыграла огромную роль в формировании поведения короля. «Я думаю, им не хватает решимости, — пишет Моррис, — что всегда будет мешать им стать по-настоящему королевскими особами».

Этот заговор, в котором были замешаны «Моррис и другие», должен был быть осуществлен 14 июля 1792 года, в день Праздника Федерации, когда Лафайет должен был командовать войсками. Он должен был проследить, чтобы королевская семья, занимавшая видное место в процессии, была взята под охрану отборным эскортом и помещена между полками, на которые можно было положиться, когда начнется побег в Компьень. Швейарские гвардейцы должны были быть размещены вдоль маршрута бегства, и по прибытии в Компьень королевская семья оказалась бы под защитой верных войск до тех пор, пока авторитет короля не был бы признан вновь. Рассчитывали и на поддержку союзных держав. Если бы случилось худшее, был организован побег из Франции, но о дальнейших деталях известно мало.

Мы знаем, что строгий надзор французского правительства в то время за кораблями, выходящими из гавани, не помешал свободе судна «Салли из Вискассета»; и, конечно, не было недостатка в убежищах для королевских особ на земле, где Ноай и Талон, при помощи Роберта Морриса и «других», делали всё, что было в их силах, чтобы обеспечить пристанище для Людовика XVI и Марии-Антуанетты.

В период между 11 июля и 10 августа — тем страшным днем разграбления Тюильри, после которого спасение королевской семьи стало невозможным, — Дневник туманен и часто загадочен. Однако в нем утверждается, что в конце июля 1792 года Гувернёр Моррис получил крупную сумму королевских денег, всего около семисот сорока восьми тысяч ливров; эти деньги были принесены ему Монсьелем по приказу Его Величества «для распределения между теми, кто был занят в исполнении проекта по вывозу короля из Парижа». Деньги были присланы с благодарностью Его Величества за полученные советы, при этом Его Величество выражал сожаление, что этим советам не последовали. Американского посланника, кроме того, попросили стать хранителем королевских бумаг — от этой просьбы Моррис отказался на том основании, что бумаги не будут в безопасности в его руках; но он согласился держать деньги в распоряжении короля с условием, что, в любом случае, никакое право собственности с его стороны не будет распространяться на депонированные таким образом средства.

События 10 августа сделали королевские деньги бесполезными для его вызволения; но без них те, кто рисковал своей жизнью ради него, оказались бы в самом плачевном положении. Дом Гувернёра Морриса стал в тот день убежищем для терроризированных заговорщиков и других лиц, находившихся под подозрением, и только королевские деньги обеспечили им побег. Г-н Моррис в 1796 году выплатил герцогине Ангулемской, дочери Людовика XVI, остаток, сохранившийся в его руках, — сто сорок семь фунтов стерлингов.

Отчеты о других заговорах, в которых были замешаны Монсьель, Бертран и «многие другие» — предположительно Лафайет, Моррис и полковник Суон, — приводятся многими хронистами Французской революции. Но планы спасения королевы после казни короля в январе 1793 года превосходят все предыдущие предприятия по своей дерзости и стратегической изобретательности.

Тот факт, что менее века назад на реке Саскуэханна существовала столь уникальная колония французских эмигрантов, как Френчтаун в поселении Эсайлум (Asylum), и что она оставила столь слабый след в местных хрониках и преданиях, поистине поразителен. Это была колония аристократов в большинстве своем — бывших священнослужителей, членов королевской семьи, высокопоставленных военных чинов, глав религиозных орденов, — принимавшая у себя неделями таких гостей, как трое изгнанных принцев Орлеанского дома, герцог де Ларошфуко-Лианкур, Талейран и, без сомнения, многих других, чьи имена оставили яркий след в истории Франции и Соединенных Штатов.

Герцог де Ларошфуко-Лианкур в своих «Путешествиях по Соединенным Штатам и стране ирокезов в 1795–1797 годах» дает наиболее достоверное современное описание колонии, какое у нас есть, хотя в главном оно и остается неудовлетворительным. Лишь немногие местные летописцы того времени и случайные путешественники, пробиравшиеся сквозь дебри Пенсильвании, упоминают об этом поселении — «великом буме» Земельной компании Эсайлума (Asylum Land Company); однако их свидетельства слишком часто противоречивы и обманчивы. Преподобный Дэвид Крафт в своей «Истории округа Брэдфорд, штат Пенсильвания» дал прекрасный обзор своего тщательного исследования традиций и хроник Френчтауна (Эсайлума); то, что не удалось собрать ему, вряд ли уже удастся найти. И всё же он может добавить сравнительно мало к тому, что уже описано герцогом де Ларошфуко-Лианкуром. О, если бы нашелся пакет писем, написанных из Френчтауна кем-то из тех изгнанных благородных дам и господ, или старый дневник — пусть даже столь же утомительный в деталях, как и «Иезуитские хроники»!

Поиски чего-то подобного до сих пор приносили мало плодов. Прямые потомки Ноая не могут пролить свет на план колонизации своего прадеда, равно как и потомки де Ларошфуко-Лианкура не могут добавить ничего нового к тому, что уже опубликовано в путевых заметках их предка. Известно, что герцог Орлеанский, впоследствии ставший королем Луи-Филиппом, вел дневник большую часть своей жизни. Однако та его часть, где описывается визит во Френчтаун, давно утеряна. Переписка с историческими обществами и местными историками Пенсильвании принесла лишь разочарование — их ответы на запросы об Эсайлуме были быстрыми и вежливыми, но малоинформативными. Не смогли добавить ничего к скудным хроникам колонии и те романисты, чьим поприщем был Пенсильванский край вековой давности. Если давно арестованные бумаги Роберта Морриса когда-нибудь будут открыты для публики, тогда, возможно, и будет написана полная история колонии Ноая и Талона.

В 1792 году число французских эмигрантов в Соединенных Штатах, должно быть, исчислялось многими тысячами. Восстание чернокожих рабов в Сан-Доминго заставило бежать в США многих из тех, кто там обосновался, — среди них был и отец Джона Ч. Фримонта. Беженцы, высаживавшиеся в Филадельфии (а их было большинство), наверняка слышали о колонии Ноая или о подобных проектах колонизации, задуманных бесчисленными спекулянтами дикими землями. Среди них выделялись Роберт Моррис и его партнер Джон Николсон, чей крах с Североамериканской земельной компанией вовлек Морриса в катастрофу и омрачил его закатные годы нищетой.

Первая организация Земельной компании Эсайлума и покупка ею двенадцати сотен акров у Стоячего Камня на Саскуэханне в 1793 году вскоре обернулась неудачей, но за ней последовало создание новой компании во главе с Робертом Моррисом — территория компании увеличилась до одного миллиона акров. Ноай и Талон были назначены Робертом Моррисом помощниками управляющих Эсайлума (Asylum) с солидным жалованием, при этом Ноай оставался в Филадельфии, а Талон жил на широкую ногу в доме управляющего во Френчтауне. Подробности коммерческой стороны этого грандиозного проекта — его уникальный земельный банк в один миллион акров, пять тысяч акций по двести акров каждая по цене 2,50 доллара за акр, шестипроцентный доход по этим акциям, который должен был расти по мере освоения земель — приводятся герцогом де Ларошфуко-Лианкуром, однако сегодня они вызывают куда меньший интерес, чем вызвал бы пакет пикантных писем, написанных из колонии, или журнал, который вел бы такой гость, как Талейран.

В конце 1793 года Ноай прибыл к Стоячему Камню, когда как раз началась расчистка земель и фактическое заселение. В декабре за ним последовал Талон. На несколько месяцев их опередил граф Бюид Булонь (Buide Boulogne), которому Роберт Моррис вручил следующее циркулярное письмо, адресованное Маттиасу Холленбэку, эсквайру, в Уилкс-Барре, а также господину Данну в Ньютоне (Эльмайра) и господам Джеймсу Тауэру и компании в Нортумберленде. Холленбэк был агентом Роберта Морриса.

«ФИЛАДЕЛЬФИЯ, 8 августа 1793 г.

Сэр! Если господин Булонь сочтет необходимым приобрести провизию или другие товары в ваших краях для нужд самого себя или своей компании, я прошу вас оказать ему в этом содействие; или, если вы сами снабдите его и примете его векселя на этот счет, вы можете быть уверены, что они будут оплачены, и я беру за это личную ответственность. Буду признателен за любые услуги, которые вы окажете этому джентльмену или его спутникам, и остаюсь
Вашим покорным слугой,
РОБЕРТ МОРРИС».

Письмо Булони к судье Холленбэку от 19 октября того же года доказывает, что сделка по продаже земли к тому времени еще не была завершена и что Булонь уже вовсю занимался строительством. Насколько продвинулось возведение «Дома Короля», автору статьи выяснить не удалось. «При покупке, — пишет Булонь, — вы обязательно должны выкупить урожай, который находится на полях, поскольку все здесь очень бедны, а наши расходы велики».

В то же самое лето 1793 года, должно быть, было начато строительство «Дома Королевы» этой колонии, примерно в восьми милях отсюда, посреди леса, описание которого будет приведено далее.

«Место старого Френчтауна, — говорит его историк Дэвид Крафт, — можно увидеть с железной дороги Лехай-Вэлли (Lehigh Valley Railroad), если посмотреть вниз на Саскуэханну у Раммерфилда, где река огибает гору вправо, — это равнина почти в двенадцать сотен акров. Изрядная часть этого места была смыта водой. Почтовое отделение здесь носит имя Эсайлум (Asylum) и находится почти напротив Раммерфилда. На этом месте виднеются одна или две фермы, а также поля гречихи, табака и кукурузы. Бревна старого „Дома Короля“ теперь служат частью одного из больших амбаров, принадлежащих потомкам Бартоломью Лапорта, одного из беженцев. От поселения не осталось и следа, за исключением старых французских дорог, проложенных колонистами, которые, как говорят, потратили около трех тысяч долларов на дороги».

Еще живы те, кто видел «Дом Короля» в своем детстве и слабые остатки фундамента «Дома Королевы». «Дом Короля» был снесен около пятидесяти лет назад. Один старик, помогавший разбирать его руины, описывает его как постройку из тесаных бревен, крытую дранкой, стоявшую в самом центре поселения, — двух с половиной этажное здание длиной около шестидесяти футов и тридцать футов шириной, с широким холлом, проходящим через центр, восемью дымоходами, каждый из которых отапливал по четыре комнаты, а также столовой и кухнями в пристройке, соединенной с главным зданием крытым переходом. Там была большая пекарня, высокий, глухой, сколоченный из досок забор, окружавший всё это великолепие, с большими двойными воротами. Ручей протекал через родниковый дом, находившийся внутри огороженной территории. Ниже по реке стояла мельница; фруктовый сад из девятисот яблонь сохранился с первых лет существования поселения. Это описание настолько близко совпадает с другими описаниями Дома управляющего (Губернатора), что возникает вопрос: не были ли «Дом Короля» и Дом управляющего одним и тем же зданием.

Объемистые бумаги Холленбэка, как и бумаги Гувернёра Морриса, заколочены в ящики и хранятся в сейфе Трастовой компании. Бумаги Николсона развеяны по всем четырем ветрам. Акты купли-продажи Земельной компании Эсайлума (Asylum Land Company) и первоначальная карта города, как говорят, находятся в здании суда в Тованде, округ Брэдфорд, штат Пенсильвания.

Менее чем за два года беженцы построили около тридцати домов рядом с «Домом Короля» — бревенчатых домов на французский манер, как отмечают хронисты, — таких бревенчатых домов, каких в наших глухих лесах раньше никто не видывал: каждый с каменным камином и тем, что местные жители считали изумительным и совершенно излишним проявлением изысканного убранства интерьера. Театр был одним из первых возведенных зданий. Увидит ли когда-нибудь свет программа хотя бы одного единственного представления?

Город занимал около трехсот акров; в центре была рыночная площадь, бревенчатая часовня, служебник (миссал) которой, как говорят, сейчас находится в распоряжении одного из священнослужителей в Риме. Поселение было еще в самом зачатке, когда его первую свадьбу отпраздновали в этой уединенной деревушке — брак господина де Блакона, бывшего депутата от Дофине, и мадемуазель де Мольд, бывшей канониссы Бонберга. «Они держат галантерейную лавку», — писал Ларошфуко-Лианкур. «Их партнер — господин Колен, в прошлом аббат де Севиньи, архидьякон Турский и conseiller au grand conseil (советник большого совета)». Мадемуазель де Мольд бежала из Франции вместе с аббатом де Севиньи — но это лишь сухие факты, ибо, увы, среди изгнанников не оказалось своей Фанни Берни или Хораса Уолпола, которые могли бы описать всё это нам на радость.

Айзек Уэлд-младший в своих «Путешествиях по Соединенным Штатам Северной Америки» дает краткий отчет о своем визите во Френчтаун. «Город насчитывает около пятидесяти бревенчатых домов... французские поселенцы, однако, похоже, не имеют ни особого желания, ни способностей возделывать землю, и большая часть из них сдала свои земли в аренду американцам за небольшую ежегодную плату, а сами развлекаются охотой на оленей, рыбалкой и отстрелом птиц. Они ненавидят американцев, а американцы ненавидят их». Вопиющим недостатком колонии, очевидно, было отсутствие рабочего класса. «Какими бы утонченными ни были ее нынешние обитатели, — писал герцог де Ларошфуко-Лианкур, — они не могут обойтись без земледельца, так же как земледелец может обойтись без джентльмена». Это был призрачный план, жалкое зрелище даже в моменты своего расцвета; усилия изгнанников развлечь себя выглядели куда более жалкими, нежели их героические попытки совместить привычки к элегантному досугу с тяжелой колкой дров и ношением воды. Будучи совершенно неприспособленными, какими и было большинство из них, к перенесению лишений жизни на фронтире, скрасило бы их изгнание присутствие короля и королевы в этом большом бревенчатом доме — и на что было бы похоже долгое пребывание Их Величеств в глухих лесах Пенсильвании?

«Моя бабушка, — пишет потомок мадам д’Отремон, одной из колонисток, — каждый день переодевалась к обеду, точно так же, как делала это во Франции». Кусочки ее парчовых платьев хранятся как семейные реликвии у ее внуков. Один из ее сыновей стал личным секретарем Талейрана, когда тот во время своего изгнания навещал соотечественников во Френчтауне — молодой д’Отремон последовал за ним обратно во Францию.

«Покупатели здесь, — писал Гувернёр Моррис из Парижа Роберту Моррису по поводу продажи диких земель, — по большей части совершенно не знают нашей географии. Они вовсе не считают лес недостатком, напротив — они очарованы идеей иметь свои chateaux (замки), окруженные величественными деревьями. Они искренне ожидают увидеть великолепные дороги посреди бездорожной глуши и баржи на каждом ручье».

Говорят, что колонисты без лишних раздумий отправляли дровосека за милю от дома только ради того, чтобы срубить дерево, если оно загораживало вид; а их излюбленным развлечением было балансирование на досках, уложенных поверх пней на расчищенных участках. Однако к историям насмешливых американцев следует относиться с большой долей скепсиса. Поселение стало одной из достопримечательностей края: зажиточные квакеры из Филадельфии приезжали сюда, чтобы пообедать в местных «французских» тавернах, купить что-нибудь в галантерейной лавке, которую держал аббат де Севиньи (бывший архидьякон Турский), или потанцевать в Доме управляющего с высокородными первопроходцами, которые столь чудом избежали гильотины.

Чего бы мы только ни отдали за рассказ Бенджамина и Присциллы о том, что они увидели во Френчтауне, — об их ярких впечатлениях от переполоха в этой маленькой деревушке, когда стало известно, что трое орлеанских принцев верхом миновали горный проход Уинд-Гэп, провели ночь в Уилкс-Барре «в старой красной таверне на берегу реки» и вскоре окажутся у Губернатора: «Шартр-Эглите» (будущий король Луи-Филипп), герцог де Монпансье и граф де Божоле.

Милые лавки Френчтауна с их привлекательными товарами привлекали немалую торговлю из соседних городов, таких как Уилкс-Барре. Производство кленового сахара, уксуса, патоки, дегтя и поташа было среди ремесел колонии. Замышлялось даже строительство пивоварни, когда в 1800 году пришло известие об амнистии, объявленной Наполеоном Бонапартом, по которой королевские беженцы из Франции могли вернуться, а их конфискованные имения подлежали возврату на условиях, достаточно легких для истосковавшихся по родине изгнанников. Крик души Талейрана после его пребывания в Соединенных Штатах выражал чувства многих: «Я умру, если останусь еще хоть на год под звездами и полосами!»

Потомки Бартоломью Лапорта и Шарля Моне, которые не вернулись во Францию, сегодня владеют большей частью земель бывшей колонии. Это место еще долго не теряло своей притягательности для французов — многие из них стремились обосноваться здесь и в окрестностях спустя много времени после того, как катастрофический проект Земельной компании Эсайлума был заброшен. Жизнь колонии была столь короткой, результаты столь ничтожными, а осведомленность соседей о ее делах столь скудной, что тот факт, что она почти полностью стерлась из памяти и преданий, не требует иных объяснений. Но то, что во время основания Эсайлума французские революционеры имели сильную поддержку в Соединенных Штатах, особенно в Филадельфии, объясняет ту строжайшую секретность, в которой велись внутренние дела колонии. Ведь в стране были и те, кто радовался казни Людовика XVI, а Мария-Антуанетта вряд ли оказалась бы в безопасности, даже добравшись до «Дома Королевы» в глухих лесах.

Должно быть, именно летом 1793 года в уединенном местечке на дороге между Френчтауном и Дюшором (ныне здесь находится поселение Нью-Эра, штат Пенсильвания) началось строительство «Дома Королевы», спрятанного в лесу примерно в восьми милях от «Дома Короля». Мария-Антуанетта была казнена 16 октября 1793 года (Прим. переводчика: В английском печатном тексте допущена историческая опечатка — указано 14 октября, хотя королева была казнена 16 октября 1793 года). Если отвести сорок дней на морское путешествие и путь от Филадельфии до Френчтауна, учитывая, что конная почта совершала эту поездку раз в неделю (если не мешала буря), мы можем предположить, что известие о ее казни было доставлено Талоном или прибыло примерно в то же время, что и он. Работа над большим бревенчатым домом в лесу была немедленно прекращена. Оставшись недостроенным, он пришел в упадок. Фундамент «Дома Королевы» можно было отчетливо разглядеть еще не так много лет назад, но теперь исчезли все его следы. Дом располагался на дороге, проложенной для него в то время колонистами, посреди густого строевого леса. Это было бы поистине надежное тайное убежище для овдовевшей Марии-Антуанетты, томившейся тогда в тюрьме, чьи волосы побелели в тени гильотины.

Одновременно с прекращением работ над «Домом Королевы» в пенсильванских лесах, когда Террор во Франции был в самом разгаре, корабль «Салли из Вискассета» вернулся домой со странным грузом и еще более странной историей — всё это зафиксировано в хрониках этого портового городка с любопытными подробностями, которые здесь, возможно, приведены не полностью. «Салли» отплыла из Парижа сразу после казни Марии-Антуанетты, очевидцем которой стал капитан Клауш. Он привез с собой домой лоскут платья, в котором она была на гильотине, — реликвию, которая до сих пор бережно хранится его потомками. Груз «Салли» был удивительным и непохожим на всё, что когда-либо доставлялось в Вискассет: французские гобелены, маркетри (деревянная мозаика), серебро с иностранными гербами, редкие вазы, часы, дорогая мебель и бесконечное количество убранства, достойного королевы. Короче говоря, история вскоре разнеслась повсюду — ведь моряки любят посплетничать, даже если капитан и суперкарго молчат — и сохранилась в местных хрониках и семейных преданиях как свидетельство того, что если бы не провал заговора в самый последний момент, Мария-Антуанетта оказалась бы на борту «Салли» со всем этим что было подготовлено для обустройства её убежища в Соединенных Штатах; она должна была стать гостьей госпожи Клауш в большом доме на мысе Сквам-Пойнт, пока её не перевезут в более безопасное уединённое место. Было ли тем местом «Дом Королевы» в Пенсильвании? Аллах алям! (Один лишь Бог знает).

И вряд ли когда-нибудь станет известно, какой именно из множества заговоров последних дней Марии-Антуанетты в тюрьме был тем самым «американским планом», в осуществлении которого кораблю «Салли из Вискассета», без сомнения, отводилась ключевая роль. Тщательное изучение тех многочисленных замыслов — планов «Гувернёра Морриса и других» — даёт веские основания полагать, что так называемое «дело о гвоздиках» (заговор гвоздики), преданное и сорванное в самый последний момент, могло быть именно тем, что позволило бы доставить несчастную королеву на борт «Салли» и высадить её на Сквам-Пойнт. Стала бы мадам Ла Валь одной из её придворных дам в доме Клауша на реке Шипскот? Поистине, здесь гораздо проще писать романы, нежели историю.

А что же стало с грузом «Салли»? Здесь в наше разрозненное повествование вступает ещё один великий исторический дом — старый дом Суона в Дорчестере, штат Массачусетс, долгие годы известный как «дом Марии-Антуанетты», поскольку, как утверждали слухи, он был в значительной степени обставлен вещами, некогда принадлежавшими бедной королеве.

Полковник Суон вернулся в Соединенные Штаты в 1795 году в сопровождении мадам Суон, красивой и эксцентричной знатной дамы, которая находилась со своим мужем в Париже во времена Террора. Они привезли с собой большую коллекцию изысканной французской мебели, украшений и картин. Конфискация имущества аристократов и эмигрантов делала покупку даже королевских пожитков делом совсем не сложным в то время, когда революционные комитеты делали деньги на площади Революции, а поставщики мебели прочёсывали провинции в поисках дешёвых товаров — «барахла» из разграбленных замков.

Полковник Суон стал очень богат благодаря своим коммерческим предприятиям и мог позволить себе заплатить правительству 90 000 долларов за большое конфискованное поместье лоялистов в Дорчестере, чтобы возвести на нём в 1796 году особняк, описание которого приводится в книге Дрейка «Роксбери», а также в труде Оркатта «Старый добрый Дорчестер». Дом Суона был снесён около двадцати лет назад. Его описывают как круглый дом, очень французский по стилю, увенчанный куполом, с просторной верандой, окружающей его; в нём, как говорят, не было ни камина, ни каких-либо отопительных приборов — во всей стране существовал лишь один похожий на него дом, принадлежавший генералу Ноксу в Томастоне, штат Мэн. Дом генерала Нокса, военного министра в первом кабинете президента Вашингтона, в Филадельфии был излюбленным местом отдыха герцога де Ларошфуко и французских беженцев, близкого друга полковника Стоуна. Одна из комнат называлась комнатой Марии-Антуанетты; кровать из неё и по сей день находится во владении потомков полковника Суона и известна как «ложе Марии-Антуанетты». «Есть те, кто утверждает», будто большая часть знаменитого груза «Салли» была перевезена в дом Суона, что выглядит вполне разумным, поскольку «Салли» вела торговлю под началом полковника Суона и его бостонского агента Генри Джексона. Сын полковника Суона, к тому же, был суперкарго в том самом плавании и забрал себе редкий сервант из доли того, что, судя по всему, являлось брошенным грузом; этот предмет старинной мебели ныне находится в распоряжении почтенного Джеймса П. Бакстера из Портленда, штат Мэн, и известен как сервант Марии-Антуанетты. После женитьбы молодого Суона на дочери генерала Нокса этот сервант был перевезён в особняк Нокса — что наводит на мысль: генерал Нокс вполне мог бы поведать истинную историю «Салли», будь у него такое желание.

Полковник Суон и дом Суона занимают видное место в анналах и преданиях Дорчестера, а имя полковника Суона неразрывно связано с именем Марии-Антуанетты. Визит Лафайета к мадам Суон в дом Суона в 1824 году во многом способствовал возрождению старой истории о заговоре — сюжета, который, естественно, со временем оброс множеством подробностей в устной традиции. Потомки полковника Суона, однако, вовсе не пытаются делать вид, будто верят, что старинная французская обстановка и костюмы из поместья мадам Суон когда-либо являлись личной собственностью Марии-Антуанетты. Но то, что некоторые из них вполне могли ею быть, весьма вероятно — ведь после разграбления Версаля и Тюильри, когда разъярённая толпа намеревалась уничтожить всё, что когда-либо принадлежало «австрийской волчице», когда трупы сжигали прямо на грудах мебели, а воры вовсю орудовали повсюду, немало королевских реликвий было спасено теми, кто знал их истинную ценность на рынке.

Одно из предположений гласит, что «Салли» была зафрахтована с вещами тех, кто надеялся бежать на ней в Соединенные Штаты, но корабль уплыл без них, увозя их имущество. «Между гильотиной, которая лишила их голов, — говорит Дрейк, — и Суоном, который лишил их сундуков, от бедных французов осталось совсем немного». Немало реликвий Марии-Антуанетты в этой стране можно проследить до «Салли из Вискассета» и дома Суона в Дорчестере. Брошенный груз, разумеется, достаётся грузоотправителям.

Около шестидесяти лет назад старый дом Клауша (Clough) перевезли на пароме на материк и установили там, где он стоит и ныне — в Норт-Эджкомбе на реке Шипскот. Он до сих пор известен как «дом Марии-Антуанетты», им владеют и в нём живут потомки капитана Клауша. Предания о грузе Марии-Антуанетты, передающиеся от капитана Клауша, весьма обширны и крайне интересны, но в них нет ни слова об убежище Эсайлум (Asylum) в Пенсильвании.

От великого господского дома Фонтен Ла Валь, не осталось и следа. Говорят, сохранились лишь старые плодовые деревья, некогда посаженные изгнанниками, да почтенный ломбардский тополь. Предания о колонии и её основательнице бережно хранят потомки Луи Депарре Дезиля (Louis Deparr; Des Isles) и Шарля де Леттра (Charles De Laittre) — секретаря и управляющего мадам Ла Валь. Их семьи впоследствии связали себя брачными узами. Сама мадам Ла Валь передала по акту всё своё имущество у залива Френчманс жене Дезиля, когда примерно в 1797 году отдала свою руку некоему Ван Бартту, губернатору Демерары, предоставив своим беженцам справляться дальше без неё, как они только смогут. Дальнейшая история этого поселения полна романтических эпизодов.

Потомков беженцев времён Французской революции сегодня можно встретить во всех уголках Соединенных Штатов. Как правило, их отличает высокое гражданское сознание, блестящее лидерство в государственных и муниципальных делах, а выдающийся успех их коммерческих предприятий доказывает — по крайней мере, для жителей США, — что Французская революция во многом способствовала прогрессу цивилизации. Немало существовало проектов по колонизации французских беженцев, и зачастую эти планы забрасывались ещё на стадии экспериментов, оборачиваясь неудачами. Приход к власти Наполеона Бонапарта не только вернул многих изгнанников на родину, но и послужил причиной новой и весьма значительной волны эмиграции из Франции — главным образом тех, кто не желал служить в армиях Первой империи.

«Есть те, кто утверждает», будто граф д’Артуа, впоследствии ставший королём Франции Карлом X, около девяти лет (1805–1814 гг.) скрывался от Наполеона в простом охотничьем замке в округе Мэдисон, штат Нью-Йорк, из-за своей причастности к заговору Кадудаля. Это стало примечательным дополнением к списку убежищ, подготовленных в Соединенных Штатах для изгнанных особ королевской крови.