Деревня стертых лиц

Туман в горах Нагано не просто скрывал дорогу — он казался живым существом, лениво перекатывающимся через хребты. Рэн Исида шел уже шестой час, и за это время мир вокруг него сузился до двух метров вытоптанной тропы и бесконечного ритмичного шелеста кедровых игл под ногами.
В кармане его куртки лежала последняя зацепка — почтовая открытка без марки, пришедшая на его имя месяц назад. На лицевой стороне была изображена нечеткая панорама заброшенной пагоды, а на обороте, почерком его младшей сестры Аой, было выведено всего одно слово: «Смотри».
Аой всегда была странной в понимании окружающих. Она видела красоту в увядании и смысл в тишине. Но когда она перестала выходить на связь, Рэн, привыкший к фактам своей детективной практики, почувствовал холодный укол тревоги. Девушка обычно всегда под конец недели созванивалась с ним, чтобы обсудить последние новости или как минимум вела переписку. Но уже прошли выходные. Пара недель. Месяц её не было слышно. Мертвая тишина.
Дорога медленно пошла под уклон. Воздух здесь стал тяжелым, пропитанным запахом прелой листвы и старого лака. Внезапно звук его шагов изменился — вместо мягкой земли под подошвами застучал камень.
Рэн остановился. Туман перед ним качнулся и неохотно расступился, являя взору низкие ворота — простые, лишенные киновари, из потемневшего от времени дерева. На перекладине висела связка фурин — ветряных колокольчиков. Но ветра не было, а колокольчики молчали, их язычки были обернуты белой бумагой.
За воротами начиналась деревня. Её не было видно на картах. Будто не существовало. Перепроверяя местоположение в навигаторе, он в этом убедился. Либо она настолько стара и покинута людьми, либо же крошечна отчего не посчитали нужным обозначать её. Причины могли быть и другими, но его сейчас это мало волновало.
Она не была похожа на руины. Дома стояли крепкие, с ухоженными садиками камней, но в них не чувствовалось жизни. Не было лая собак, не кричали птицы, даже дым из труб поднимался ровными, неподвижными столбами, словно нарисованный тушью на сером шелке неба.
Задумчиво потерев подбородок, Рэн прошел по главной улице. Возле одного из домов он увидел женщину. Она сидела на веранде-энгава и медленно, очень медленно перебирала рис в деревянной чаше. На ней было простое синее кимоно, а лицо…
Молодой человек замер, невольно задержав дыхание.
Лицо женщины скрывала маска Ко-омотэ — классический образ молодой девушки из театра Но. Белый фарфоровый лик с идеально выщипанными бровями и крошечным алым ртом. В сумерках прорези для глаз казались бездонными колодцами.
Сотни мурашек пробежали по всему телу. Прошёл мерзкий холодок по спине. Рэн тяжело сглотнул от того, что пересохло во рту.
— Простите, — негромко произнес он, подходя ближе. — Я ищу свою сестру.
Женщина не вздрогнула. Она медленно подняла голову. Дерево маски мягко блеснуло в тусклом свете. Удивительно, но при движении выражение маски изменилось: из-за угла падения света показалось, что она печально улыбнулась.
— Путник пришел издалека, — голос женщины был похож на шелест сухих листьев. В нем не было ни удивления, ни враждебности. — Туман забирает силы. Тебе нужно отдохнуть.
— Вы не понимаете, — Рэн достал фото Аой. — Девушка, юная, волосы до плеч… Она была здесь?
Маска склонилась к фотографии. Тишина затянулась. Слышно было только, как где-то в глубине дома капает вода. Кап… кап… кап…
— Все, кто приходят в Омен-мура, находят то, что искали, — ответила женщина, игнорируя вопрос. — Но за знание нужно платить тишиной. Иди к старому рёкану у пруда. Старик примет тебя.
Она снова опустила голову к своей чаше. Рэн понял, что больше ничего от неё не добьётся.
Чёрные пряди длинной челки прилипли к потному лбу. То ли долго добирался и устал, то ли испытывал необыкновенный ужас от этого места. Гостиница оказалась на окраине, где туман был еще гуще. Хозяин встретил его на пороге. На нем была маска Окина — мудрого улыбающегося старика. Он проводил Рэна в комнату с татами, двигаясь совершенно бесшумно, словно его ноги не касались пола.
— Ужин будет подан в час Крысы, — проскрипел старик. — А пока… не открывайте окна. Туман здесь слишком любопытен.
Рэн остался один. Он сел на циновку, чувствуя, как по телу разливается странная тяжесть. Он поднес руку к лицу, чтобы потереть уставшие глаза, и замер.
Его лоб был неестественно гладким.
Рэн бросился к сумке, лихорадочно ища зеркальце, которое он всегда носил с собой. Но когда он открыл его, сердце пропустило удар.
В отражении он увидел свои темно-карие глаза, но кожа вокруг них начала меняться. Поры исчезали, морщинки разглаживались, превращаясь в ровную, матовую поверхность, напоминающую полированную кость. Брови побледнели, словно их кто-то медленно стирал ластиком.
Он не чувствовал боли. Наоборот, наступило пугающее оцепенение. Ему показалось, что он начинает забывать, как выглядят его собственные губы, как двигаются мускулы лица, когда он улыбается.
В углу комнаты он заметил высокое напольное зеркало, накрытое плотной парчой. Старик не предупреждал о нем, но интуиция кричала: «Не трогай».
Рэн подошел к окну. Несмотря на предупреждение хозяина, он чуть отодвинул бумажную раму сёдзи.
Снаружи, в сером мареве, стояли люди. Десятки фигур в масках. Они не двигались, они просто смотрели на него. Маски стариков, демонов, лисиц, детей. И в самом центре этого безмолвного собрания стояла фигура в маске Хання — разгневанной женщины-демона. Но в руках она сжимала знакомый красный шарф.
Шарф Аой.
В этот момент Рэн почувствовал, как его веки тяжелеют. Он попытался моргнуть, но кожа вокруг глаз стала твердой, стягивая лицо в неподвижный панцирь. Он понял: ритуал уже начался. Молодой человек читал в нескольких недавних статьях про похожие исчезновения людей пять лет назад и про то, что любопытные туристы видели мельком странные маски до жути напугавшие их. Ему тогда захотелось разузнать местные легенды. Работа детективом не то чтобы предусматривала веру в сказки, скорее наоборот. Бывает, что ради дела нужно посмотреть на ситуацию с разных сторон. Оказалось, что деревня не просто носит маски — она забирает лица, превращая их в подношение зеркальному богу, чтобы тот продолжал скрывать их существование от мира живых. Аой интересовалась всякой непонятной жутью и этой историей в том числе, поэтому после её исчезновения Рэн решил попытать удачу в её поисках именно тут.
Ему нужно выйти туда. Ему нужно найти ту, что в маске Хання, пока он еще помнит, как звучит его собственное имя. Но тишина деревни начала проникать в его мысли, стирая слова, стирая воспоминания, оставляя лишь одну-единственную маску, готовую прирасти к его плоти навечно.
Рэн отшатнулся от окна, задвинув раму сёдзи с сухим, резким стуком. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, но звук этого биения казался ему приглушенным, словно он доносился из-под толстого слоя ваты.
Он снова поднес ладони к лицу. Пальцы — тонкие, длинные пальцы пианиста, забросившего играть — теперь напоминали изделия из костяного фарфора. Ногти утратили розовый оттенок, став тусклыми и сероватыми. Он попытался широко открыть рот, чтобы закричать, но кожа вокруг губ натянулась, став жесткой и неподатливой. Уголки рта застыли в едва заметной, вежливой полуулыбке.
— Нет… — прошептал он. Звук собственного голоса напугал его: он стал плоским, лишенным обертонов, как если бы слова рождались не в гортани, а в пустой деревянной коробке.
Его взгляд невольно упал на высокое зеркало в углу, накрытое тяжелой парчой. Золотые нити на ткани тускло мерцали, складываясь в узоры извивающихся змей. Рэн чувствовал, как зеркало притягивает его. Оно словно дышало в унисон с ним.
«Смотри», — гласила открытка Аой.
Дрожащей рукой он ухватился за край ткани. Парча была неожиданно тяжелой и холодной, как мокрая земля. Он дернул её вниз.
Под тканью не было обычного зеркала. Рама, вырезанная из черного дерева, обрамляла кусок идеально отполированного обсидиана. Поверхность камня была темной, как стоячая вода в глубоком колодце. Рэн замер, вглядываясь в бездну. Сначала он видел только темноту, но затем в глубине камня начало что-то шевелиться.
Из темноты проступили лица. Сотни лиц. Они не были масками — это были настоящие человеческие черты, застывшие в моменте вечного крика или бесконечной тоски. Глаза, губы, морщинки гнева и складки смеха — всё это плавало в обсидиановой толще, как сорванные лепестки в пруду.
И среди них он увидел лицо Аой.
Оно было живым. Её алые губы шевелились, беззвучно призывая его, а из выразительных почти чёрных глаз катились слезы, которые тут же растворялись в тёмном камне. Её лицо медленно дрейфовало к краю рамы, словно пытаясь вырваться наружу.
В этот момент за дверью послышались шаги. Тихие, шаркающие. Ссст… ссст… ссст…
— Рэн-сан, — раздался голос хозяина гостиницы. — Ужин готов. Но приношу свои извинения… в нашей деревне не принято есть ртом. Мы питаемся ароматом увядания. Вам стоит привыкнуть.
Рэн замер, не в силах оторвать взгляд от зеркала. Он видел, как его собственное отражение в обсидиане начинает обретать плотность. Его брови уже «стекли» вниз, растворяясь в темной глубине. Кожа на лбу стала зеркально-гладкой.
— Уходи! — попытался крикнуть он, но челюсть почти не шевелилась.
Он схватил свою сумку, выудил оттуда тяжелый фонарь и, не оборачиваясь на дверь, бросился к выходу на веранду. Дерево под его ногами больше не скрипело — оно отзывалось коротким, твердым стуком, характерным для театральных подмостков.
Выскочив в туман, Рэн побежал в ту сторону, где видел фигуру в маске Хання. Воздух стал настолько густым, что его приходилось буквально раздвигать руками. Фонарь в его руке горел тусклым, болезненно-желтым светом, едва пробивая серую завесу.
— Аой! — позвал он.
Фигуры в масках всё так же стояли вдоль дороги. Теперь их было больше. Они не нападали, не пытались его остановить. Они просто поворачивали головы вслед за ним, и их пустые глазницы провожали его с безмолвным любопытством. Старик в маске Окина, женщина в маске Ко-омотэ, ребенок в маске львиной морды. Все они были неподвижны, как камни в саду дзен, но Рэн чувствовал их коллективный шепот, резонирующий прямо в его костях.
«Один из нас… Еще одна роль в пьесе… Еще одно лицо для Бога…»
Он увидел красный шарф. Он лежал на земле возле небольшого храма, скрытого в зарослях черного бамбука. Рэн упал на колени, хватая ткань. Она была теплой. На ней всё еще сохранился слабый запах духов Аой — аромат цитруса и корицы, такой неуместный в этом месте, пахнущем лаком и сыростью.
Он поднял глаза. Перед ним, на ступенях храма, сидела фигура в маске Хання. Рога демона зловеще изгибались, а широкий рот, полный острых зубов, казался застывшим в вечном оскале ярости. Но руки фигуры, сжимавшие колени, были маленькими и изящными. Руки Аой.
— Аой, это ты? — прошептал Рэн, протягивая руку.
Фигура медленно подняла голову. Дерево маски отразило свет фонаря.
— Брат? — голос, донесшийся из-под маски, был искаженным, механическим, но в нем еще теплились интонации его сестры. — Ты пришел слишком поздно. Моё лицо уже там, в Зеркале Сущности. Я больше не Аой. Я — Гнев. А ты…
Она протянула руку и коснулась его лица. Её пальцы были твердыми, как мрамор.
— …ты будешь Печалью. Посмотри на свои руки, Рэн. Пьеса вот-вот начнется.
Рэн опустил взгляд. Его пальцы окончательно превратились в фарфор. Кожа на предплечьях начала белеть, приобретая матовый блеск. Он почувствовал, как его сознание начинает сужаться, превращаясь в одну единственную эмоцию, которую он должен будет играть вечно.
Тишина гор взорвалась звуком флейты нокан — резким, пронзительным, похожим на крик умирающей птицы. Из тумана начали выходить остальные жители деревни, образуя круг.
У него оставались считанные минуты, пока его личность окончательно не стерлась. Где-то в глубине храма, за спиной существа, которое когда-то было его сестрой, пульсировал холодный, черный свет. Там находилось Первое Зеркало. Сердце этой деревни.
Рэн понял: чтобы спасти Аой, он должен вернуть ей лицо. Но для этого ему придется разбить Бога, в чьем отражении теперь находилась вся её жизнь. И цена этого удара могла быть страшнее, чем превращение в куклу.
Звук флейты нокан резал ночной воздух, словно бритва — тонкий, визгливый, лишенный всякой мелодии. Это был сигнал к началу действия.
Рэн попытался сделать шаг, но его колено отозвалось сухим, коротким хрустом. Он посмотрел вниз: ткань его брюк лопнула, обнажив не плоть, а идеально гладкую, мертвенно-бледную поверхность кости, покрытую слоем прозрачного лака. Его суставы превратились в шарниры.
— Сестра… — он хотел позвать её, но его челюсть заклинило. Губы больше не шевелились. Слова вырывались из горла глухим, утробным гулом, резонируя внутри грудной клетки, ставшей пустой и звонкой.
Существо в маске Хання медленно поднялось со ступеней. Его движения были дергаными, неестественными, как у марионетки, которой управляет пьяный кукловод. Маска демона в свете фонаря казалась влажной, будто дерево потело густой, черной смолой.
— Пьеса… началась… — проскрежетала Аой. Она внезапно выбросила вперед руку, и её пальцы, удлинившиеся и заострившиеся, вонзились в плечо Рэна.
Он не почувствовал боли. Вместо неё пришло ужасающее ощущение пустоты. Там, где когти коснулись его, из «кожи» посыпалась мелкая белая труха — древесная пыль. Она была сухой и пахла старыми могилами.
— Смотри на Бога, брат. Он хочет твою скорбь. Он выпьет твою память, пока не останется только чистый, незамутненный траур.
Она потащила его внутрь храма. Бамбук вокруг них зашелестел, но это был не шум ветра — это сотни жителей деревни, скрытых в тени, начали хлопать в ладоши. Хлоп… хлоп… хлоп… Ритм был медленным и тяжелым, как удары молота по гробу.
Внутри храма не было ни алтарей, ни статуй будд. Пахло густым, удушающим ароматом ладана и сырого мяса. В самом центре зала, в кольце незажженных свечей, возвышалось ОНО.
Первое Зеркало.
Это был огромный бронзовый диск, вкопанный в пол. Его поверхность не была ровной — она постоянно колыхалась, как кипящая смола. Но это была не смола. Мириады крошечных, размером с насекомое, человеческих лиц сплетались в этой массе. Они открывали рты, беззвучно кричали, их глаза вращались в вечном поиске света.
— Это… мы… — гул в груди Рэна стал невыносимым.
Он увидел, как из центра зеркала медленно выдвигается тонкая, полупрозрачная нить, похожая на паутину. Она тянулась прямо к его лицу.
Рэн почувствовал, как невидимые крючья впиваются в его веки, в уголки губ, в крылья носа. Зеркало начало тянуть его к себе.
Его лицо натягивалось всё сильнее, пока он не услышал тонкий, нитевидный звук рвущейся ткани. Это рвалась его личность. Он чувствовал, как воспоминания о детстве, запах дождя в Токио, голос матери — всё это превращается в тонкую струйку серого дыма и уходит в бронзовый диск.
— Аой! Остановись! — его голос теперь был лишь скрипом дерева о дерево.
Она стояла рядом, её маска Хання дрожала. Из прорезей для глаз начала сочиться густая черная жидкость. Она не помогала зеркалу — она была его пленницей, его главным инструментом.
— Я… не могу… — прошептала она, и её рука с когтями невольно потянулась к его горлу, чтобы зафиксировать голову для окончательного «стирания».
Рэн понял: через несколько секунд он станет пустой оболочкой, куклой, которая будет вечно танцевать на этих подмостках, изображая Печаль.
Его взгляд упал на фонарь, который он всё еще сжимал в фарфоровой руке. Внутри дрожало живое пламя. В мире, где всё стало деревом, лаком и бумагой, огонь был единственным, что оставалось настоящим.
Рэн вложил все остатки своей воли в движение. Его шарниры в плече заскрежетали так громко, что заглушили флейту.
— Если нет лица… — прохрипел он внутренним гулом, — пусть не будет… и маски!
Он не стал разбивать зеркало. Он знал, что обсидиан и бронзу не взять простым ударом. Вместо этого он с силой швырнул фонарь в Аой. Но не в саму сестру, а в её маску.
Стекло разбилось. Керосин вспыхнул мгновенно, охватывая сухое, вековое дерево маски Хання.
Раздался крик. Но кричала не Аой. Кричало само Зеркало.
Огонь был кэгарэ — осквернением для этого стерильного, застывшего мира. Пламя начало жадно пожирать маску демона, и в ту же секунду нить, тянувшая лицо Рэна, лопнула.
Зеркало забурлило. Лица в нем начали плавиться, сливаясь в единый серый поток. Жители деревни снаружи завыли — сотни голосов слились в один кошмарный звук, похожий на скрежет тысяч пил.
— Рэн! — голос Аой стал чистым. Маска на её лице треснула от жара и начала осыпаться кусками.
Под обгоревшим деревом он увидел край её настоящего подбородка. Живую, теплую кожу.
Но Зеркало не собиралось отпускать добычу. Из бронзового диска начали вырываться длинные, черные руки, сплетенные из тех самых украденных лиц. Они потянулись к Рэну и Аой, пытаясь затянуть их в обсидиановую пучину.
Храм начал оседать. Бамбуковые стены трещали, а туман снаружи стал багровым от отблесков пожара.
— Бежим… — Рэн попытался схватить сестру, но его пальцы-шарниры плохо слушались.
Вокруг них уже стояли жители деревни. Их маски теперь не были вежливыми. Они были искажены судорогой ужаса и ярости. Старик-Окина скалился, обнажая черную пустоту внутри, а Ко-омотэ рыдала черными слезами.
Они преграждали путь к выходу. У них больше не было лиц в Зеркале — они были лишь масками, и если Зеркало погибнет, они исчезнут вместе с ним.
Рэн посмотрел на свои фарфоровые руки. Он чувствовал, как огонь, охвативший Аой, начинает перекидываться на него. Это был единственный шанс. Стать факелом в этом бумажном мире.
— Аой, хватайся за мой шарф! — крикнул он, и его голос в последний раз прозвучал как человеческий. — Не смотри на них! Смотри только на огонь!
Он рванулся вперед, прямо на толпу масок, чувствуя, как его лакированная кожа начинает чернеть и трескаться под натиском пламени.
Огонь жадно слизывал лак с предплечий Рэна. Это не была боль обожженной плоти — это было мучительное чувство того, как его новая, искусственная суть коробится и трескается под натиском жара. Пузырился прозрачный слой покрытия, обнажая под собой серую, пористую основу, похожую на сухую кость или старое дерево.
— Аой! — его голос прозвучал как скрежет ломающегося бамбука.
Он схватил сестру за руку. Её пальцы уже не были фарфоровыми — жар костра, охватившего маску Хання, возвращал ей человеческое тепло, но вместе с ним и невыносимую боль. Маска на её лице раскалывалась с сухим звоном, куски обгоревшего дерева падали на татами, обнажая настоящее, залитое слезами лицо.
Они рванулись к выходу, но путь преградил Старик-Окина. Его белая маска в пляшущем пламени казалась багровой. Глаза-щели неподвижно смотрели на Рэна, а рот зашевелился, хотя дерево не должно было двигаться.
— Кэгарэ… — прохрипел он. — Ты принес скверну в чистый сад. Огонь пожирает роли, но без ролей… вы никто. Просто куски мяса для бездны.
Старик бросился на них. Его движения были лишены человеческой логики: суставы выворачивались под немыслимыми углами, он двигался как паук-марионетка. Рэн, не помня себя, выставил вперед горящую руку. Глухой удар — и фарфоровый кулак Рэна вошел прямо в «лицо» Окина.
Маска старика разлетелась на тысячи острых осколков. За ней не было черепа. Не было крови. Только густая, липкая темнота, которая на мгновение заполнила зал, прежде чем огонь поглотил и её. Пустое кимоно старика опало на пол безжизненной кучей тряпья.
— Бежим! — Аой вцепилась в его обгоревшую руку.
Они выскочили на веранду. Деревня преобразилась. Туман, прежде серый и тихий, теперь бурлил, принимая очертания гигантских, искаженных масок. Жители Омен-мура больше не стояли неподвижно. Люди, если они таковыми ещё являлись, ползли к храму, издавая звук, похожий на шелест тысячи сухих насекомых. Их маски трескались сами собой, из них вытекала та самая иссиня-черная жидкость, которую Рэн видел в зеркале.
— Они не отпустят нас! — закричала Аой. — Зеркало… оно тянет нас обратно!
Рэн чувствовал это. Каждая секунда вдали от Первого Зеркала была как физическое растягивание его души. Его ноги-шарниры становились всё тяжелее, лак на лице натягивался так сильно, что зрение застилала белая пелена.
Внезапно земля под ними содрогнулась. Храм за их спинами начал медленно проваливаться вглубь горы. Первое Зеркало, оскверненное огнем и лишившееся «лиц», начало пожирать само себя. Оно превратилось в гравитационную воронку, засасывающую в себя обломки дерева, маски и самих жителей.
— Рэн, твоё лицо! — Аой в ужасе смотрела на него.
Он на мгновение коснулся своих щек. Кожа лопалась крупными чешуйками, обнажая под собой пустоту. Он терял форму. Без Зеркала он не мог быть куклой, но он уже не был и человеком.
— К воротам! — прохрипел он, толкая сестру вперед.
Они бежали через деревню, которая рассыпалась в прах. Дома оседали, превращаясь в древесную пыль. Маски жителей, настигнутых воронкой, взлетали в воздух, кружась в безумном вихре.
Когда они достигли столбов с верёвкой симэнава, Рэн упал. Его ноги окончательно превратились в неподвижные подставки.
— Уходи, Аой… — он не мог открыть рот, звук шел прямо из его растрескавшейся груди. — Ты уже… почти человек. Уходи в туман.
— Нет! Я не оставлю тебя здесь! — она пыталась тащить его, но он весил как массивная статуя.
В этот момент из тумана за воротами высунулась рука. Она была нормальной, человеческой, но прозрачной, как дым. А за ней еще одна. Это были «лица», вырвавшиеся из Зеркала в момент его гибели. Тысячи душ, украденных деревней за столетия, теперь устремились прочь.
Они пролетали мимо Рэна, и каждая из них словно забирала частицу фарфора. Это было нестерпимо жутко: призрачные пальцы скользили по его телу, сдирая слой лака, слой дерева, слой скверны.
— Смотри… — прошептала Аой.
Светлело. Но это не был рассвет. Это души, сгорая, освещали путь.
Рэн почувствовал, как по его лицу течет что-то соленое. Это были слезы. Живые, горячие слезы. Фарфор осыпался с его щек, обнажая нежную, ранимую кожу. Его шарниры в коленях лопнули, и под ними он почувствовал боль в мышцах — самую прекрасную боль в своей жизни.
— Мы… живы? — Аой прижала его голову к своей груди.
Они обернулись. Деревни больше не было. На месте Омен-мура зияла огромная пустая котловина, затянутая обычным, утренним туманом Нагано. Ни домов, ни масок, ни зеркала. Только голые скалы и тишина.
Рэн посмотрел на свои руки. Они были покрыты ожогами и шрамами, но это были его руки. Он коснулся своего лица — оно было несовершенным, асимметричным, живым.
Уставшие, но желающие выжить, они бросились прочь от этой деревни. Но спустя какое-то время, когда они остановились, чтобы отдышаться, он поднял взгляд на сестру, его сердце снова пропустило удар.
Аой улыбалась ему. Но её улыбка была идеально симметричной. Слишком неподвижной. А в глубине её зрачков, там, где должна была быть радужка, Рэн увидел крошечное отражение черного обсидианового зеркала.
— Теперь всё хорошо, брат, — сказала она.
Её голос был чистым, но в нем не было ни одной живой запинки. Она не моргнула ни разу за пять минут.
Туман вокруг них начал сгущаться снова, но теперь он пах не прелой листвой, а свежим лаком. Рэн понял: Бог Масок не умер. Он просто нашел себе новую раму.
— Аой? — позвал он, и его голос дрогнул.
Она медленно повернула к нему голову. Её кожа на солнце казалась слишком белой. Почти фарфоровой.
— Нам пора домой, Рэн. У нас впереди целая вечность, чтобы играть свои роли.
Она взяла его за руку, и Рэн почувствовал, как его пальцы снова начинают холодеть. Деревня не отпускала своих. Она просто расширяла свои границы.