7. Юродивый Гришка

Вдруг у снежных ворот нашей цитадели бесшумно показался юродивый Гришка. Он подошёл тихо, без привычных выкриков. Его старое, не по размеру великое пальто было распахнуто, а на ногах были лишь истоптанные старые калоши на босу ногу. Но от него шёл едва заметный тёплый пар, словно рождественский мороз не имел над ним власти.
Отец уважительно кивнул ему, налил в самую большую фаянсовую кружку чаю и протянул Гришке вместе с щедрой горстью румяных сушек. Блаженный принял угощение с неожиданным, строгим трепетом. Он бережно прижал сушки к груди и посмотрел на нас огромными, прозрачно-голубыми глазами:
– Хлеб ангельский... – тихо произнёс Гришка. – Мир дому сему. Радость-то какая, Господи... Камни живые сошлись, крепость встала!
Но вдруг лицо его странно задёргалось. Прозрачные глаза блаженного расширились, устремившись мимо нас, сквозь вечерние сумерки – куда-то вдаль, где в непроглядной мгле времени уже зрело наше будущее.
Гришка со свистом втянул воздух. Сушки посыпались из его рук на снег, раскатываясь золотистыми кругляшками. Блаженный поставил кружку на край стола, вскинул исхудалые руки к звёздному небу и, издав странный гортанный крик, закружился на одной ноге прямо посреди двора.
Началось его страшное, таинственное юродство. Гришка подпрыгивал, взбивая лёгкую снежную пыль. Мы, глупые ребятишки, поначалу испуганно притихли, но стоило Гришке скорчить гримасу и запеть тонким голоском, как мы дружно прыснули со смеху.
– Ой, кружись, моя земля, гори, моя голова, лопайся, хрусталь, наступай, зима-а-а! – верещал Гришка, делая нелепые коленца. – Девятьсот девяносто три козы на горе паслись, золотым рогом об забор бились! Забор рухнул, козы разбежались, волки за пирог подрались!
– Гляди, гляди, как скачет! – покатывался со смеху кругленький Сашка.
Мы с Анькой весело хохотали. Даже насупленный Васька улыбнулся, а рыжий Колька подзадоривал:
– Давай, Гриша, поддай жару!
Но движения Гришки вдруг стали резкими и пугающе точными. Он остановился напротив Серёжи.
Серёжа, наш добрый, не по годам умный Серёженька, стоявший в поярковой ушанке, смущённо улыбнулся. Блаженный подскочил к нему вплотную, заглянул безумными глазами в самое его лицо и вдруг сорвал с Серёжиной головы шапку.
Гришка водрузил её себе на макушку задом наперёд и принялся важно расхаживать, выпятив грудь. Он хрипел, имитируя низкий, властный голос:
– Про-фес-сор! Профессор-не-отец! Кому жизнь, кому венец! На престоле ледяном сижу, золотым мечом машу! На святом месте не дом стоять будет, а кабак! Музыка ревёт, карты сдаются, грешники в угаре трясутся! Срыть фундамент, закопать совесть! Золото в карман, душу в капкан!
Гришка поднял с земли детскую лопатку и с силой вонзил её в ледяные ворота нашей цитадели, прямо под вырезанную Васькой звезду. Раздался жалобный треск хрупкого льда.
– Не губи, Серёженька, душу! – вдруг завыл Гришка, падая перед Серёжей на колени и хватая его за полы пальтеца. – Не бери землю под кабак, не бери грех на душу! Волк прибьёт, а Профессор сгниёт!
Серёжа отступил на шаг, его улыбка мгновенно увяла:
– Ты чего, Гришка? Какой кабак? Я же в школу хожу...
Но юродивый уже взвился на ноги, повернулся ко мне и залился злым, лающим смехом. Он начал судорожно перебирать пальцами в воздухе, слюнявил палец и угодливо кланялся пустоте:
– Ой, Мишка-купец, золотой телец! – запел Гришка, кривляясь. – В заморские шмотки нарядился, магнитофонами обложился, диковины жуёт, а отца родного не узнаёт! Привезёт папе коробку заморскую, а папа её – нищим на паперть! Тьфу на твоё золото, Мишка! Руки-то у тебя в красном снегу! Машины железные поедут, денежки полетят, а люди в канаве лежат... Как смывать будешь? Не откупишься!
Смех застрял у меня в горле. Гришка так правдоподобно изображал человека, пересчитывающего купюры, а потом завыл, имитируя звук стрельбы и скрежет тормозов, что у меня по спине пробежал холодок. Сашка нервно засмеялся:
– Во даёт! Мишка, ты что, в разбойники запишешься?
– Да ну его, дурачка, – буркнул я, стараясь не смотреть на Гришку.
А блаженный уже кружил вокруг моей сестры Ани. Он сорвал с её головы пуховый платок, бросил его в снежную жижу и затоптал ногами. Анька ахнула.
– Анечка, красна девица! – запричитал юродивый, заламывая руки. – В стекло чёрное глядишь! Бесы тебя снимают, ладоши потирают! Скинула платье чистое, надела тряпку блудную! Захотела славы, а продала душу за наряд моднявый! Лежишь теперь на одре больничном, задыхаешься... Никого рядом нет, только папа старый плачет!
Анька всхлипнула и испуганно прижалась к отцу.
А Гришка уже метался по двору, изображая то страшный пожар: «У-у-у! Горит свеча! Дедушка в огне кричит!» – то вдруг замирал, словно держал в руках невидимый тяжёлый топор, и крался к крыльцу: «Отомщу... Кровь за кровь!» – а потом ронял топор в сугроб и горько рыдал.
Весёлая пляска превратилась в жуткое зрелище. Мы стояли, прижавшись друг к другу, ошеломлённые.
И вдруг Гришка затих. Он подполз к Ваське и тихонько стукнул его по плечу сухой ладошкой:
– А ты поможешь, Васька, – прошептал он заговорщически. – Сам за сестру встанешь, перед Профессором гол как сокол встанешь: «На мою жизнь, отпусти девицу!» И растает сердце каменное, и волк заплачет...
Мы все молчали. Воздух вокруг казался наэлектризованным. Мы ничего не поняли тогда из его слов про «Профессора», «стекло чёрное» и «магнитофоны». Для нас это казалось пугающей бредятиной сумасшедшего.
Лишь мой отец, стоявший на крыльце, не смеялся. Всё время, пока Гришка кружился в своём безумии, лицо отца оставалось смертельно бледным. Его строгие глаза были устремлены на блаженного с глубокой скорбью, словно он единственный понял каждое слово. Отец знал: у Господа не бывает случайных мгновений, и через уста юродивого с нами говорила сама Судьба.
Гришка подошёл к столу, едва пригубил остывший чай, перекрестил кружку и медленно пошёл прочь по нашему заснеженному переулку. Он шёл раскачиваясь и тихонько напевал тропарь Рождества Христова:

Рождество Твое, Христе Боже наш,
возсия мирови свет разума,
в нем бо звездам служащии
звездою учахуся.
Тебе кланятися, Солнцу Правды,
и Тебе ведети с высоты Востока.
Господи, слава Тебе!

Мы все, замерев у стола, долго и безмолвно смотрели ему вслед. Гришка уходил в сиреневую мглу, а на девственно чистом снегу оставались глубокие следы. И нам, притихшим ребятишкам и умудрённым опытом взрослым, в эту святую рождественскую ночь казалось, что следы эти указуют нам путь сквозь грядущие годы и испытания – к вечной Любви и Миру.