Почему русские не едят голубей

Сказ бывалого голубятника

Ведомо ли вам, люди добрые, отчего на Руси православной голубя не режут на похлёбку, не жарят на углях и не ставят на праздничный стол, как то, сказывают, водится в иных западных землях?

Откуда пошло сие поверье — стародавнее, крепкое, словно корень дубовый? Кто знает. Одни говорят — от святых отцов. Другие — от времён незапамятных, когда ещё зверь лесной с человеком беседовал, птица вещая ведала тайны небесные, а всякая тварь Божия имела своё назначение и свой сокровенный смысл.

А старики сказывают иначе.

Будто бы предание это идёт ещё от самой Голубиной Книги — книги дивной, тайной, стихами духовными писанной, где древняя мудрость с христианской верой сплелась воедино, словно молоко с мёдом.

И вот что поведал мне некогда один старый голубятник.

В давние-давние времена, в ту пору, когда годы ещё не умели считать, а люди жили по солнцу, по звёздам да по церковному звону, стояло на краю великого леса небольшое село.

Жил в том селе мужичок Ларюша.

Человек был он незнатный: ни двора богатого, ни табунов коней, ни сундуков с серебром за ним не числилось. Зато была у него голубятня — чистая, светлая, на высоком столбе поставленная, да голуби в ней такие, каких и во всём уезде сыскать было трудно.

Был Ларюша голубятником отчаянным.

Бывало, только заря на востоке займётся, только первый луч золотой по избам скользнёт, а он уже у голубятни. Откроет дверцу — и вылетает белое, сизое, пепельное, красноногoe племя. Поднимется над двором голубая стая, закружится над крышей, зашумит крыльями, будто кто невидимый струны серебряные перебирает.

А среди всех голубей был у Ларюши один любимец.

Звали его Заиграй.

Бел был голубь, как первый снег на чистом поле. На затылке — хохолок, на ногах — перья длинные, широкие, словно маленькие сапожки. Но не за красоту любил его Ларюша.

Заиграй был турманом — птицей редкой, искусной.

Не просто летал он под небом — играл.

Взовьётся свечой к самой синеве, вдруг сложит крылья и камнем ринется вниз; сердце у глядящего замрёт. Да только не бойся: у самой земли Заиграй распахнёт крылья, сверкнёт белым телом, перевернётся через крыло, потом через хвост, да снова пойдёт ввысь.

Глядит Ларюша ему вслед и смеётся от радости:

— Эх ты, Заиграй мой! Не птица ты, а душа моя крылатая!

И так они жили — голубятник да его птицы.

Да только пришла однажды на ту землю беда.

Не гром с небес.

Не война.

Не мор.

Голод пришёл.

Сперва хлеб уродился скудно. Потом и вовсе земля перестала давать урожай. Колосья стояли редкие, пустые; трава пожухла; реки обмелели. Люди ели лебеду, коренья, кору с деревьев толкли в муку. Последнюю скотину резали, а иной и того не имел.

Село притихло.

Дети плакали от голода.

Старики молились.

Мужики ходили мрачные, будто тени.

И вот однажды пришли к Ларюше соседи.

Стоят у ворот, шапки в руках держат.

— Ларюша, — говорит один, — ты человек добрый. Не таи от нас птицу свою. Отдай Заиграя.

— Зачем? — спрашивает Ларюша.

— А затем, что голодны мы. Мясо у голубя нежное. Хоть один день, да проживём.

Другой добавляет:

— Чего тебе одна птица? У тебя их целая голубятня.

Ларюша посмотрел на них и голову опустил.

— Нет, братцы.

— Почему?

— Не могу.

— Отчего же?

Тут поднял Ларюша глаза и говорит:

— Потому что голубь — птица особая.

— Всякая птица, — отвечают ему, — есть птица.

— Не всякая.

И показал он на Заиграя.

Сидел тот на перекладине, белый, чистый, и смотрел на людей чёрным ясным глазом.

— Вспомните, — говорит Ларюша, — что было во дни Великого потопа. Когда вода покрыла землю и только ковчег Ноя плыл над бездною, кого послал праведник разведать, сошла ли вода?

— Голубя, — отвечают мужики.

— А кто вернулся и принёс в клюве ветвь масличную?

— Голубь.

— А когда Спаситель наш крестился в Иордане, кому было дано явиться над Ним?

Мужики молчат.

— Духу Святому — в образе голубином.

И перекрестился Ларюша.

— Как же мне такую птицу ножом резать? Как мясо её есть? У меня рука не поднимется. Да кабы и поднялась — кусок в горло не пойдёт.

Посмеялись мужики.

— Сказки рассказываешь, Ларюша. Голод — не сказка.

— Знаю, — отвечает тот. — Потому и не дам.

Ушли соседи, да на прощание один сказал:

— Мы ещё придём.

И в голосе его было такое, что Ларюше стало тревожно.

Настала ночь.

Тёмная, беззвёздная.

Ветер ходил вокруг избы, словно неприкаянная душа.

Ларюша долго не спал. Слышал, как в голубятне воркуют птицы.

Поднялся он наконец, накинул тулуп, взял Заиграя, спрятал его за пазуху и вышел вон.

Пошёл в лес.

Долго ли шёл, коротко ли — никто не ведает.

Шёл по снегу, по чёрному мху, меж сосен да елей. Луна то выглянет, то спрячется за тучей. Ветки трещат. Ветер воет.

А Ларюша идёт.

Знал он, что в глубине леса, в старой землянке, живёт отшельник — старец премудрый. Людей сторонится, мира не ищет, а дни проводит в молитве.

Пришёл Ларюша к его землянке, трижды перекрестился, постучал.

— Кто там? — спросил старец.

— Это я, отче, Ларюша.

— Заходи.

Вошёл Ларюша.

Старец сидел у лучины. Борода у него до пояса, глаза ясные, будто две звезды в зимнюю ночь.

Увидел голубя за пазухой — и сразу всё понял.

— Голод, сын мой?

— Голод, отче.

— А голубя бережёшь?

— Берегу.

— И чего же ты хочешь от старика?

Тут Ларюша рассказал ему всё.

Выслушал старец, погладил бороду и долго молчал.

Потом посадил Заиграя себе на руку.

Голубь склонил голову и тихонько заворковал.

Старец улыбнулся.

— Слышишь?

— Что, отче?

— Воркует.

— Слышу.

— А ты знаешь, что птица эта говорит?

Ларюша покачал головой.

— Не знаю.

— Молится она.

Ларюша перекрестился.

— Голубь, — сказал старец, — существо кроткое. Потому и сказано в Писании: будьте мудры, как змии, и кротки, как голуби. Змей мудрость свою знает, а голубь злобы не ведает.

Помолчал старец и добавил:

— Видишь ли, сын мой, человеку не всё на земле дано для чрева его. Есть хлеб — для тела. Есть вода — для жизни. А есть вещи, которые Господь дал человеку, дабы напоминали они ему о небе.

— И голубь из них?

— Из них, — ответил старец.

И посмотрел в тёмное окно.

— Когда человек смотрит на голубя, как тот поднимается над землёй, разве вспоминает он о своём брюхе?

— Нет.

— О чём же вспоминает?

Ларюша подумал.

— О небе.

— Вот то-то и оно.

И старец поведал ему ещё одно предание.

Сказывают, мол, моряки русские издревле чаек почитали. Ибо думали: когда море забирает человека, душа его не всегда уходит далеко — иногда садится белой птицей на волну и летит вслед за кораблём.

Потому и не всякую птицу следует считать добычей.

А голубь — птица ещё более таинственная.

В нём человеку дан знак мира.

Знак чистоты.

Знак памяти.

Знак души, которая тоскует по высоте.

— Потому, — сказал старец, — если придётся тебе выбирать между хлебом и тем, что напоминает тебе о Боге, смотри сам, сын мой. Но помни: человек жив бывает не одним хлебом.

И Ларюша поклонился ему до земли.

На рассвете возвратился он домой.

А возле двора уже стояли соседи.

Мужики злые, голодные.

У одного — нож.

У другого — петля.

— Ну что, Ларюша? — спросили они. — Отдашь?

Ларюша вышел на крыльцо.

В одной руке держит Заиграя.

Голубь белый, как снег.

Солнце только показалось из-за леса — и вдруг перья его засияли так, будто вся птица была из света соткана.

— Не отдам, — сказал Ларюша.

— Отдай!

— Не отдам.

— Мы голодны!

— Знаю.

— Так что же ты нас голодной смертью морить хочешь?

— Не хочу я вас морить. Да только не всякое спасение спасением бывает.

И поднял Ларюша голубя над головой.

— Запомните, люди добрые! Есть на земле такое, чего человеку нельзя убивать даже тогда, когда он голоден. Ибо если всё живое станем мы мерить одним брюхом да одной пользой — чем же тогда сами от зверя отличаться будем?

Стояли мужики молча.

А Ларюша продолжал:

— Хлеб — свят. Вода — свята. Труд — свят. Но свят и тот знак, что напоминает человеку: он не только тело, но и душа.

И выпустил Заиграя.

Взмыл голубь в небо.

Выше крыши.

Выше деревьев.

Выше церковной колокольни.

Сделал один круг.

Другой.

Третий.

А потом вдруг перевернулся через крыло — так ловко, что все ахнули.

Ещё раз.

И ещё.

А потом белой искрой ушёл в самое синее небо.

И случилось тогда нечто дивное.

Те мужики, что пришли за птицей, вдруг опустили ножи.

Один перекрестился.

Другой заплакал.

Третий снял шапку и долго смотрел вверх.

Никто не мог объяснить, что с ними стало.

Только одному старому мужику будто голос послышался:

— Не тронь.

И понял он — не птица перед ними была.

Память была.

Память о том, что человек не земле одной принадлежит.

С тех пор, сказывают, и пошло по русским селениям поверье: голубя без нужды не убивай, а если можешь — и вовсе не трогай.

Не потому только, что птица эта красива.

Не потому только, что бела.

И даже не потому, что Дух Святой явился в образе голубином.

А потому, что голубь, взмывающий над землёй, напоминает человеку о том, куда однажды должна устремиться и его собственная душа.

Вот почему старики говорили:

«Не режь голубя — не режь память о небе».

И ещё говорили:

«Голубь не для чрева, голубь для сердца».

А Ларюша после того ещё много лет жил.

Хлеб у него порой водился скудный, зато голубятня никогда не пустовала.

Дети его голубей любили, берегли, кормили.

А всякого самого сильного да искусного турмана в их роду с той поры называли Заиграем.

Так имя одного голубя стало именем памяти.

И когда над селом поднималась белая стая, старики выходили на крыльцо, щурились на солнце и говорили:

— Глянь-ка, братцы. Вон они, Божьи птицы.

И долго смотрели им вслед.

Потому что есть на свете вещи, которым цена не назначается.

Есть то, что нельзя взвесить.

Нельзя продать.

Нельзя съесть.

Нельзя обратить в пользу.

Есть то, что дано человеку для души.

А голубь — лишь малая белая весть об этом великом небесном таинстве.