Столыпинская рефорома. Гл. 2

Глава 2. 9 ноября: право уйти из общины


Представь себе ночь на исходе октября 1906 года, кабинет председателя Совета министров на Фонтанке. Первая Дума разогнана ещё в июле, вторая не соберётся раньше февраля будущего года — страна на несколько месяцев осталась без парламента вовсе. Именно в этом законодательном вакууме Столыпин принимает решение, которое многие потом назовут самым дерзким шагом всей его карьеры: не дожидаться новой Думы, а провести земельную реформу указом.

Статья 87: лазейка в законе

Основные государственные законы, принятые весной 1906 года вместе с самой Думой, содержали статью 87: в перерывах между сессиями парламента правительство могло издавать чрезвычайные указы, имеющие силу закона, — с обязательным условием, что после возобновления работы Думы указ вносится на её утверждение в течение двух месяцев, иначе он автоматически теряет силу. Статья задумывалась как инструмент на случай войны или стихийного бедствия, а не как способ проводить реформы, которые не прошли бы через нормальную законодательную процедуру.

Столыпин использовал её именно так. Он прекрасно понимал: любая Дума — что первая, разогнанная за требования принудительного отчуждения помещичьих земель, что будущая, — превратит земельный вопрос в бесконечные прения между теми, кто хочет всё отобрать у дворян и раздать общине, и теми, кто общину саму считает корнем зла. На то, чтобы продавить компромисс через депутатские споры, могли уйти годы, которых у истерзанной беспорядками страны просто не было. 9 ноября 1906 года указ «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения» был подписан царём без единого слова обсуждения в парламенте.

Указ, который расколол кабинет

Суть указа была простой и вместе с тем взрывной: каждый крестьянин-домохозяин получал право в любой момент выйти из общины и потребовать закрепления своего надела в личную собственность — либо в виде отруба, когда разбросанные по разным полям полосы земли сводились в единый участок, либо, что было ещё радикальнее, в виде хутора, когда крестьянин переносил на этот участок и сам двор, окончательно разрывая с деревенским миром. Крестьянский банк получал деньги и полномочия скупать помещичьи и удельные земли и на льготных условиях перепродавать их или сдавать в кредит тем, кто решился на выход.

В самом Совете министров единства не было. Часть высших чиновников, включая людей консервативного толка, видела в общине не архаичный пережиток, а несущую конструкцию всей деревенской России: круговая порука обеспечивала сбор налогов и рекрутов, мир был низовой единицей управления, которую губернская администрация привыкла считать само собой разумеющейся опорой порядка. Разрушить общину казалось им равносильным тому, чтобы вынуть один кирпич — и вся стена рухнет.
Столыпин смотрел на это ровно наоборот. Он видел общину не опорой, а тормозом: чересполосица не давала хозяину улучшать свою землю, потому что улучшенный клочок через несколько лет мог уйти соседу при переделе; коллективная ответственность превращала работящего мужика в заложника ленивого; а сами сходы, где решалась судьба земли, летом и осенью 1905 года слишком часто становились не собранием хозяев, а штабом погромов помещичьих усадеб. Разрушить общину значило, по его расчёту, не расшатать порядок, а укрепить его — создать многочисленный класс мелких собственников, которым будет что терять и, значит, незачем поддерживать революцию.

Ставка на сильного

Свою логику Столыпин позже сформулирует в Думе почти афористично: пока крестьянин беден, пока он раб общины, он никогда не станет опорой государству, — и уточнит, что вся его политика есть ставка не на слабых и пьяных, а на трезвых и сильных.
 Эта фраза станет знаменем реформы и одновременно — обвинительным приговором в устах её противников.

Указ раскалывал страну не по сословной, а по идейной линии, и разлом прошёл через самые разные лагеря. Правые славянофилы и часть духовенства видели в общине основу русской самобытности, коллективистскую справедливость, противостоящую западному индивидуализму, — и обвиняли Столыпина в том, что он расчищает почву для деревенского капитализма и разорения слабых семей. Народники и будущие эсеры увидели в реформе прямую угрозу своей аграрной программе: если крестьянин станет собственником, кому он будет отдавать землю по будущему социальному переделу?
Даже среди самих крестьян согласия не было — крепкие хозяева, которым надел давно был мал для нужной хозяйственной свободы, ждали указа как избавления, а бедные дворы, для которых периодический передел земли был последней страховкой от голода, услышали в нём не свободу, а угрозу остаться ни с чем.

Указ был подписан. Но подписать бумагу и изменить деревню — вещи разного порядка.

 В следующей главе мы увидим, как этот указ спустился с петербургских канцелярий в реальные сёла — как на карте империи стали появляться хутора и отруба, какую роль в этом сыграл Крестьянский банк, и как рядом с земельной реформой продолжала работать другая, куда более мрачная сторона столыпинской власти — военно-полевые суды и петля, которую пресса назовёт его именем.


Продолжение следует...