Пятенский сшытак. Лапоточки. Часть 2

Пятенский сшытак: Лапоточки / Юрий Базыкин

ЧАСТЬ 2. Затак

Выправился, знать, этот самый Петрак на кирмаш в Овнюки, а то и дальше на самый Глуск.

С Ильина дня и дождика не выпало, как собрался. Год на гурки богатый случился — вот и порешил мужик свезти их на кирмаш: много ли одному надо? Устелил соломкой воз, ссыпал гурки и покатил.

Правду сказать, гурки-то эти бедовые были: и мягкие, и желтяки попадались, да Петрак славный крутель был — знал, что всучит-сторгует кому-нибудь. Да и Овнюки — вёска на два чина: дурак да дурачина. А съезжих-то мужиков да баб сжалобит — то уж святая правда: наружность плохонькая — не разберёшь, за что душа зачепилась.

Катит, стал быть. Пятенка сзаду, маёнтак пана Пыска по правую руку, а спереди колдобины по просёлку. В лесу туман стоит — раница слепая выдалась, да и днеть ещё не зачиналось.

Спать не спит Петрак — всё дорогу высматривает, что собака с голоду кость в чужой миске. Серо; навокол, гуляет туман-молоко, плетётся меж сосен, что лента в девичьей косе. Молчит лес, громыхает мужицкий возок — пугает лесного зверя.

Ехать ещё во-он сколько! Обласкало сонейко верхи тёмных ельников. Посветлело, прижалась к земле имгла.

И зачало уж Петрака в дрёму кидать от ровного выстука молодой лошадки да мелкой тряски. Да куда там! Видать, лихо нечистое хватко трымалось мужика.

Только разлупил он очи после неприятного своею глубиною ухаба и не успел спустить и пары словечек, полагающихся по такому случаю: зир — лапти на обочине стоят. Какая уж тут спешка: стой, лошадка!

Оглянулся, ухо приклонил — нет ли поблизу человека? Верно гуторят: что на добро ничейное слюна капает с наших мужиков. Петрак, и то сказать, сберёгся на время, разобрать, нет ли кого навокол.

И вам, паночки, вздумалось, что прибрал Петрак эти лапти? Так не буду вас жалить: чистая ваша правда!

Цокнул лошадке: тронулись. Присмотрелся к находке и ахнул. Что за мастер такое чудо сотворил: лапоточки лёгкие, лыко золотом горит, и вот невидаль — рукам от них тепло.

Сбросил мужик свои сношенные, надел новые. Ой как хороши! Самому пану Цыбуле такая пара подошла бы под гонор.

Легко стало Петраку: и думать забыл он о взаправдашних гаспадаров лапоточков-то этих: раскинулся на гурках, прикрыл очи и заснул. Ось оно счастье мужицкое! Знать недолгое. Спи, Петрак, покуль спится: родной возок — не домовина, сам вывезет. Туда ли?

Лес уж проехали, а всё тянет лошадка. Вон и речка. Проснулся Петрак, а голова что твой гляк. Хотел он спомнить тое-сёе да невмоготу — сопрел только. Тужился мужик, ажно обсохло в горле, да кроме как того, что со двора съехал, ничего не помнит. Так и приехал на кирмаш.

Площадь в Овнюках — и не площадь вовсе, а так — лысое место. Кирмаши тут небогатые: везут сёе-тое из окольных местечек да вёсок, но гульнуть и спустить гроши здесь завсегда пожалуйте.

Едет Петрак мимо возов, дивится. Шумно с колёс идут малеванные горлачи и спарыши, цвики и оглобли, хомуты и полоники, ложки-долбёжки и кафля. Нашёл Петрак в конце ряда место, скинул постилку с гурков и сидит-ждёт.

Ходит народ — аж пёстро в глазах.

— Сколько просишь? — разглядывает Петраковы гурки гладкая нарядная баба.

— Сколько дашь? — подмигнул Петрак.

Она протянула ему два шелега:
— Увесь воз берём.

— Сала шматок за драный порток? — разобиделся продавец.

— За такой порток дали яек кузовок, — возник из-за бабиной спины мужик.

— Эх, — плюнул Петрак, — такой гаспадыне да битые яечки.

— Как домой привезли, кураняты вылезли! — баба уже высматривала, что в других возах.

— Куранятам шукай зерна, а гурок сам кормит, — бубнил вслед Петрак, но люди уже приценивались к серпам у соседнего воза.

Звестное дело — торговать — не солодуху с жару пить. Вздохнул Петрак, и вдруг что-то гаркнуло в нём чужим голосом:
— Бери за пятак, а коли нет, то за так.

Сказал он это и сомлел. Сидит, глазами водит.

Баба та мужика своего хвать за рукав и к гуркам.
— За так говоришь?

Чует Петрак, что отступить надо, придержать товар, да не лезут слова, как на грех. Открыл он было рот, а оттуда:
— Забирай, родимая. Бедовые гурки, грех брать за них копейку.

И Бульбянюк не поспел бы после чарки хлебцем принюхать, как бабин мужик уже в свою телегу Петраково добро отгрузил.

А нет бы бедолаге пугой мужика того покрестить, а он:
— Век вам благодарный буду. И мне пора до дома, до хаты.

Глянула баба на него послед и сунула в руку шелег. А денежка та, что просвирка голодному.

(Продолжение следует)