Тревоги деревни Комсомол

     ­­­­     ­Чуть забрезжил рассвет в деревне "Комсомол", а конюх Алексей Панкин уже в конюшне: кормит лошадей овсом, обрабатывает им раны берёзовым дёгтем после укусов оводов.
     Раньше других скотников в конюшню пришёл Лаптев Толя и почему-то не в духе! Закреплённая за ним лошадь по кличке Любимка почувствовала его плохое настроение и стала артачиться: он тянет её за уздцы к телеге, а она упирается, копытом бьёт о землю. Алексей не выдержал, подошёл к Любимке, достал из кармана фуфайки морковь, протянул лошади. Пока Любимка жевала, Алексей уже накинул ей хомут на шею и стал запрягать.
— Дядь Лёнь, выдай секрет: почему тебя все лошади слушаются?
— А нет никакого секрета. Лошадь надо любить, как жену, тогда и она тебе взаимностью ответит. Не приласкаешь, далеко не уедешь! Держи вожжи, езжай, и лошадь зря не обижай! Посмотри в её умные глаза! Она же всё понимает и чувствует, только сказать не может. Толь, а что с твоим настроением сегодня?
Али баба не дала,
так пойди к соседке!
Одиноких баб полно,
загляни, вон, к Светке!
Шучу. Ладно, не томи, рассказывай!
— Дядь Лёнь, я принёс тебе газету «Правда», почитай на досуге.
— Толя, что ты там такое прочитал, что с утра смурной ходишь?
— В Статье, дядь Лёнь, написано, что Хрущёв после поездки в Америку эксперимент решил провести в Рязанской области, а секретарь Обкома Ларионов согласился, взяв на себя обязательство: сдать государству мяса в этом году 150 тысяч тонн, при плане 48, 5.
Алексей почесал затылок и запел:
— У меня была кобыла,
а её совхоз забрал:
из костей сварил он мыло,
мясо государству сдал!
Да, Толя, плохую весть ты мне принёс, плохую!
На деревню мерин прёт,
а она лягается:
силой он её возьмёт,
даже не покается!
С утра не задался день и у Алексея: всё валилось из рук. Придя домой, он излил своё возмущение жене:
— Нюра, они с ума посходили, что ли там, в Обкоме? Ларионов взял на себя обязательства перевыполнить план по сдаче мяса государству на 300%! Мы с мамой в войну прятали нашу корову Милку в лесу, чтобы к немцам не попала! Бабы с голоду пухли, надрывались, таская сено с поля на своём горбу, чтобы коров совхозных накормить! Поголовье дойного стада только, только восстановили до поголовья предвоенного времени! План по удою молока выполняем на 200%! Что ещё надо? У нас же коровы симментальской породы, дают по 15 — 18 литров за дойку, а их — под нож? А что будет с деревней, кто-нибудь из них там, наверху, подумал? Нюра, налей мне водки, иначе я лопну от злости.
— Успокойся, Алексей, им сверху виднее! Говори тише, - дети спят.
Нюра поставила на стол графин с водкой, закуску и, накинув на плечи шаль, присела рядом на табурет. Алексей залпом выпил стакан водки, закусил жареной картошкой с салом и солёным огурцом. Обидно ему было слушать такие слова от жены. Он, не глядя на Нюру, встал, снял с гвоздя фуражку, фуфайку и направился к двери.
— Ты куда на ночь, глядя?— с тревогой в голосе спросила она.
— Пойду в конюшню, душу успокою: лошади, они понятливее, чем родная жена! Нюра, мы добровольно отдали совхозу чистокровного жеребца орловской породы Орлика, Зорьку и корову Милку, а её в пятьдесят третьем бригадир Лисицын отправил на убой. Теперь и Зорьку с Орликом под нож?
Алексей хлопнул дверью, споткнувшись в сенях о ведро. С улицы пахнуло прохладой.
Алексей шёл к конюшне, не понимая зачем, но шёл, будто кто-то невидимый вёл его за руку. Он обошёл все стойла, ласково потрепал каждую кобылу за холку. Зашёл к Орлику, обнял жеребца и заплакал, как тогда в тридцать седьмом, когда люди в штатском забирали его отца, а он, вцепившись в отцовскую рубаху, не отпускал его. Отец обнял их с братом и тихо сказал:
— Сынки мои, берегите мамку! А ей шепнул на ухо: уезжайте сегодня ночью в деревню «Красный Партизан», обратитесь к директору совхоза Ивану Григорьевичу Жукову, он вам поможет.
Луна в кромешной темноте освещала дорогу. На небосводе мигали миллиарды звёзд больших и малых, а по разбитой колее медленно ехала гружёная телега, в которой сидела молодая женщина с сыном семи лет отроду, за телегой шла корова, а рядом с повозкой — старший сын вёл под уздцы чистокровного жеребца орловской породы. Звёзды глядели им вслед, по щекам женщины катились слёзы, она утирала их уголком косынки, тяжело вздыхая. Путь предстоял долгий.
Контору нашли легко: над бревенчатым зданием в центре совхоза «Красный партизан» развивался красный флаг.
— Тпру, Зорька, приехали! Алексей спрыгнул с телеги и направился в кабинет директора совхоза, а его младший брат отвязал Зорьку и Орлика, достал из мешка сено, и положил им по охапке. Корова Милка щипала придорожную траву.
Дверь кабинета была открыта настежь: за столом сидел русоволосый мужчина средних лет с лёгкой проседью на висках. Увидев чубатого парнишку в помятой холщёвой рубахе, переминавшегося с ноги на ногу у входа, он спросил:
— Вы ко мне?
— К вам, наверно, Иван Григорьевич!— неуверенно ответил Алексей.
— Проходи, присаживайся! По какому вопросу?
Алексей рассказал про арест отца, про их побег из села Ухолово ночью.
Иван Григорьевич побагровел, раздражённо стукнул кулаком по столу, аж графин с водой вздрогнул!
— Что же это такое происходит? Алёша, твой отец не враг народа! Он — настоящий коммунист: имел своё мнение и отстаивал его. Иван Петрович писал о перекосах при коллективизации, за это и пострадал!
Иван Григорьевич подошёл к окну, облокотился на подоконник, достал из кармана чёрный бархатный кисет и спички, свернул цигарку, склеил её слюной для надёжности, насыпал туда щепотку табака и закурил. И вдруг закашлялся, да так, что его лопатки под гимнастёркой ходуном заходили.
— Что с вами, Иван Григорьевич?
— Пуля, застрявшая в правом лёгком, даёт о себе знать: в годы Гражданской войны партизанил я на Дальнем Востоке.
Иван Григорьевич затушил цигарку о пепельницу, стоявшую у него на столе. Достал из кармана кисет и протянул Алексею.
Воспоминания Алексея прервало ржание Зорьки. Он вышел из стойла Орлика и обомлел: бригадир Лисицын хлестал Зорьку кнутом, она била копытами по ведру, вода растеклась по деревянному настилу. А бригадир в бешенстве орал:
— Я научу тебя, сука, меня уважать!
Алексей, подбежал к нему, вырвал кнут и стеганул им по спине бригадира. Лисицын согнулся в три погибели от боли. Алексей взял ведро, понюхал: от резкого запаха у него запершило в горле.
— Ты чего, «чёрт хромой», решил лошадей потравить? Утром сообщу куда надо, что у нас в совхозе вредитель завёлся!
Бригадир, чертыхаясь, прихрамывая на одну ногу, выскочил из конюшни, на ходу буркнул:
— Сообщай. Только кому поверят: мне, партийному или тебе, сыну врага народа?
Алексей поперхнулся на полуслове. Ни одна живая душа в деревне об этом не знала, даже жена.
— Откуда «чёрт хромой» узнал про отца? Не зря его народ недолюбливает: ходит, вынюхивает, подглядывает за каждым, - ведёт себя как полицай — надсмотрщик! А не по его ли доносу арестовали бывшего директора совхоза Ивана Григорьевича в январе тридцать восьмого?
Ведь, хороший мужик был, люди его уважали! Ничем он среди них не выделялся: ходил в облезшей гимнастёрке и зимой, и летом, ел с ними из одного котла. В сорок два года Ивана Григорьевича назначили директором совхоза, - поднимал его с нуля! Не щадил себя. Когда не хватало мужских рук, он был и косарем, и скотником, выгребал навоз из навозных ям и развозил по полям на подводе в распутицу. Грязной работы не чурался! Стал бы Лисицын в навозе ковыряться? Да ни за что! Не барское это дело!
Алексей закрыл на щеколду ворота конюшни и отправился на сеновал, но сон не шёл. Да как после такого уснёшь?
— Нажил я себе врага! Поеду утром к директору совхоза в Центральное отделение, опережу бригадира, чтобы не наболтал чего лишнего.
Эх, душа моя, душа!
За душою — ни гроша,
и в карманах — пусто,
и друзей — не густо!
Дождавшись напарника, Алексей оседлал Орлика и выехал из конюшни. Через полчаса он сидел в приёмной директора совхоза. Разговор начал издалека.
— Николай Степанович, лето в разгаре, а коровы наши ещё жир не нагуляли, да и лошадям томиться по ночам в конюшне негоже. У меня к вам предложение: хочу в лесу загон сделать для коров. Митяй днём их будет пасти в лугах: там травы сочные! А ночью я их охранять буду в загоне, охотничье ружьё у меня имеется. А по вечерам деревенские мальчишки будут пригонять туда лошадей в «ночное». Пусть пасутся на воле под моим присмотром. И от ребятишек польза будет!
—Хорошо, Алексей!
— Николай Степанович, мне нужно две лошади: одну — для пастуха, другую — для меня: доярок привозить на дойку и молоко отвозить в деревню. Я возьму Зорьку и Орлика, они уже старые для работы в поле, а мне сгодятся!
— Договорились, Алексей! А берёзы на жерди для загона и на кормушки для корма коровам разрешаю тебе рубить на заросших делянках в лесу, насчёт досок для домика пастуха и навеса не беспокойся, я договорюсь с Леспромхозом. Приступай сегодня же, возьми пару человек в помощники. Держи меня в курсе!
Алексей, вернувшись в деревню, заехал домой за старшим сыном Вячеславом.
— Чего парню на каникулах без дела болтаться? — сказал он жене.
Прихватив топор, пилу и узелок с едой поехали они с сыном в лес присматривать делянку для вырубки и место для загона. В трёх километрах от деревни за березняком увидели пруд, Вдоль него простирались луга с сочной травой, а за прудом, заросшим ивняком, стоял лес стеной.
— Сынок, по-моему, идеальное место для загона! Постороннему глазу не будет видно коров за деревьями и в то же время, луг рядом, и вода для питья коровам есть.
— Славик, распрягай Зорьку, а я пойду в лес. Ты накоси травы лошадям. Коса под моей фуфайкой на телеге лежит.
— Па, можно я искупаюсь в пруду?
— Нет, сынок, прежде мне надо дно изучить! После работы вместе окунёмся, договорились?
Алексей присмотрел делянку, очистил её от хвороста, позвал сына:
— Славик, неси пилу и топор, пилить берёзы будем!
И пошла у них работа: любо, дорого глядеть! Пила лязгала, а сорока уселась на ветку осины напротив и застрекотала: растрезвонила на весь лес, что чужаки в лесу появились, тишину нарушают: непорядок!
День клонился к вечеру, солнце катилось за деревья, а Алексей со Славиком, напилив берёз, укладывали в стопки берёзы. Закончив работу, направились к пруду.
— Пап, вода тёплая, как парное молоко! — воскликнул Славик. Можно я завтра Саньку Байкина и Колю Зубкова в помощники тебе позову?
— Зови, сынок! Пусть приходят со своим инструментом. Топоры, пилы и лопаты нам пригодятся! Завтра будете ветки с берёз обрубать и веники из них делать: зимой на корм коровам всё сгодится. Чего добру пропадать?
Алексей запряг Зорьку.
— Славик, возьми вожжи, будешь возницей, а я посплю немного.
В высокой траве вдоль лесной дороги гуляли чибисы, задавая вопрос: «Чьи вы? Чьи вы?» На опушке березняка куковала кукушка. Зорьку не надо было погонять: домой она бежала рысью. Алексей задремал, накрыв лицо фуражкой. Ему приснилась мама. Она шла по некошеному лугу, рвала ромашки и улыбалась. И так хорошо на душе стало, что Алексей не хотел просыпаться, когда Славик толкал его в плечо.
— Папа, мы уже приехали! Я Зорьку отвёл в стойло, насыпал ей овса в кормушку, лошадям положил накошенной травы, пойдём домой.
— Как же ты похож на моего отца! И трудолюбивый, и ответственный! Дай Бог, чтобы тебя миновала та участь, которая постигла твоего деда! Пойдём, сынок, мамка, наверно, заждалась нас! Вон, над трубой дым клубится!
— Умаялись, работнички? А я петуха зарубила, мойте руки и садитесь наваристую лапшу хлебать! Мы с Санечкой вас не дождались, уже поели, обнимая старшего сына, сказала Нюра.
Вечер укрыл деревню мглой: темень гуляла меж домов, бараков и сараев, заглядывая в каждый закуток. Семья Панкина укладывалась спать.
Утром Алексей пошёл в контору.
— Фомич, выдели мне двух человек для постройки загона коровам, директор так распорядился!
— Вчера он распорядился, а сегодня спохватился! Нет у меня лишних людей: бабы в поле, а мужики — на сенокосе! — сказал он, как отрезал, ухмыляясь в усы.
— Да, чёрт с тобой! Справимся как нибудь и без твоей помощи.
Алексей в сердцах плюнул и пошёл к конюшне, а там его уже ждали друзья сына: Коля с Саней. Облокотившись на телегу, курил цигарку сосед Митяй, пастух совхозного стада. Сын Вячеслав запрягал Зорьку.
— Ну, чо, Лёха, дал тебе людей «чёрт хромой»? — поинтересовался Митяй.
— Дал, догнал и ещё добавил. Ты же знаешь, у него зимой снега не выпросишь! Прыгайте, ребята, на телегу! Зорька, но!— скомандовал Алексей.
— А мне Милка не дала
денег на коврижки.
Говорит: пообещала
лесорубу Мишке! — пропел Митяй частушку, усаживаясь рядом с Алексеем.
Зорька бежала рысью по пыльной дороге, мотая хвостом, как помелом, отгоняла назойливых мух, присоседившихся к ней у конюшни. За околицей в неба заливался жаворонок. Славик с Санькой, лёжа на соломе, вглядывались в синеву, пытаясь увидеть птичку певчую. Николай сидел сзади, свесив ноги с телеги, и молчал. Он, вообще, был немногословный. Митяй рассказывал байки.
За разговорами, доехали быстро. Славик распряг Зорьку и отпустил её в луга. Санька с Николаем складывали приготовленные под жерди берёзы в стопки и вязали веники: берёзовые — для коров, дубовые — для деревенской общественной бани. Алексей с Митяем спилили дуб, распилив его по размеру. Митяй ошкурил его, Алексей со Славиком рыли ямы под столбы. Митяй командовал, где сделать навес, где поставить ворота, где предусмотреть место для дойки коров. Работали до зари.
— Ребята, завтра не проспите, с первыми лучами солнца буду ждать вас у конюшни, - предупредил мальчишек Алексей.
В воскресный день помощников прибавилось. Пришли староверы — беспоповцы: многодетная семья Байкиных и Зубковых в полном составе, так что к вечеру загон и навес для коров был готов.
В понедельник после утренней дойки Митяй погнал стадо в луга. И хотя у него был деревянный протез на правой ноге, с племенным бычком и со стадом коров он управлялся ловко: брал их ласкою, а кнут, перекинутый через плечо, служил ему лишь для острастки коров.
Лето пролетело быстро. На смену ему спешила дождливая Осень. Митяй гнал стадо по деревне к коровнику, а ребятишки верещали и разбегались кто куда, увидев издали огромного чёрного быка по кличке Лютый: мускулистая махина в полторы тонны весом наводила ужас на них: они испуганно смотрели, как он грузно переваливается с ноги на ногу.
Сентябрь для колхозников деревни «Комсомол» выдался тревожным. Из Центрального отделения совхоза каждый день приезжали грузовые машины, в них грузили телят из старшей и средней группы, и увозили на убой. Телятник опустел. Только ветер гулял в тамбуре, да крысы пищали в кормушках: не поделив остатки еды. В конце сентября вновь приехали две машины за телятами из младшей группы. Зинаида Новичкова подпёрла изнутри вход в младшую группу телятника бревном.
— Зинаида, отворяй ворота! — кричал бригадир Лисицын.
— Нет у вас такого права: отправлять на убой месячных телят! Это вредительство!
— Дурёха, тебя же упекут туда, где Макар телят не пас! Дочка, открывай, не дури! — кричал Зинаиде пожилой водитель грузовика.
Евдокия, жена Митяя, работала в совхозном амбаре неподалёку, услышав крики и мат бригадира, побежала за мужем, рассказала о случившемся. Он наспех надел гимнастёрку с боевыми наградами, и опираясь на костыль, поспешил к телятнику, где бригадир Лисицын с приезжими мужиками пытался взломать ворота.
Митяй шёл, прихрамывая на деревянный увесистый протез, в руке держал охотничье ружьё. На его груди сияли: Орден Славы, Орден Красной Звезды и медаль за взятие Берлина!
— Не для того я на войне кровь проливал, без ноги остался, чтобы позволить тебе, вражина, загубить деревню! Я уже отослал письмо товарищу Будённому, написал, что в нашем Отделении совхоза лютует бригадир Лисицын: отправил на убой племенное стадо телят — сто двадцать голов! Пусть там наверху с тобой разберутся!
Мужики, увидев ружьё, попятились назад, отступил и бригадир. Митяй направился к воротам.
—Зина, открывай, будем вместе отбиваться!
Она впустила Митяя.
— Пойти против троих мужиков не у каждого взрослого смелости хватит, а ты, тридцатилетняя девчонка, не побоялась!
— Дядя Митя, мне и сейчас страшно, но не могу я поступить иначе: пойти против своей совести. Я же их, как малых детей выхаживала! Где же это видано: телёнок только на ноги встал, а его — под нож! Как же жить-то после этого? Не отдам!
Митяй дотянулся до окошка, служившего не столько для обзора, сколько для вентиляции помещения в жаркую погоду и наблюдал, как бригадир Лисицын, прихрамывая на одну ногу, спешил к конторе. А рядом с ним шла Евдокия и телятница Надежда Борисова, оставшаяся без работы. Жестикулируя, они что-то доказывали ему, а он отмахивался от них, как от назойливых мух.
Зинаида убиралась в кюветах, стелила телятам сухую солому. Вела себя спокойно, как будто ничего не случилось. Митяй удивлялся её хладнокровию.
За воротами послышался голос Евдокии.
—Митя, выходи! «Чёрт хромой» пытался позвонить директору совхоза, попросить о помощи, но не дозвонился: кто-то повредил линию связи. Он плюнул и ушёл домой.
Гул машин был еле слышен: пустые грузовики ехали в сторону большака по расквашенной дождями дороге.
Митяй открыл ворота и впустил жену.
— Зинаида, теперь тебе бояться некого, пойду я с Дусей домой, надо отдохнуть и покумекать, насчёт завтрашнего дня. А ты, когда будешь уходить, закрой ворота на замок и ключ не оставляй! Не дай Бог бригадир ночью в телятник нагрянет!
— Спасибо тебе, дядя Митя, что не бросил меня одну!
Митяй перекинул через плечо охотничье ружьё, взял жену под руку и пошли они домой, вдыхая запахи деревни.
Катерина дожидалась дочку, сидя на скамейке возле дома. Зинаида подошла к матери, та обняла её, прижав к себе крепко-крепко.
— Доченька, ты вся в отца пошла: смелая, правильная! А в жизни надо приспосабливаться. Время такое. Иначе не выжить! Идём в дом! Я уже стол накрыла.
Смеркалось. Конюх Алексей Панкин, сосед Митяя по бараку, постучал ему в стенку, тот отозвался, пригласил его войти.
— Митяй, надо коров отогнать в загон, поможешь? Коров симментальской породы, завезённой в Россию из Швейцарии в девятнадцатом веке, теперь по всей Рязанской области днём с огнём не сыщешь: всех отправили на убой, ради выполнения плана по поставке мяса государству! В газете «Правда» я прочитал Статью, в которой Ларионов сообщил, что Рязанская область поставила государству 102 тысячи тонны мяса, при плане — 150. Как тебе? План недовыполнили на 32%. Надо быть начеку! А то, и наших коров под нож пустят!
— Алексей, ты всегда можешь на меня рассчитывать! Признайся, это не ты ли перерезал телефонные провода?
— Я! Кому же ещё? Вряд ли кто бы рискнул! Люди с тридцатых годов здесь в страхе живут, власти, как огня боятся! В каждой семье под стрехой барака секрет имеется, о котором не то, чтобы вслух сказать, подумать — опасно для жизни!
Митяй привязал свой деревянный костыль к голени, натянул ватные штаны, надел фуфайку и пошёл с Алексеем к коровнику. А Евдокия, перекрестив их на дорожку, глядела им вслед, читая молитвы.
Доярки уже подоили коров и разошлись по домам.
Митяй с Алексеем отвязали бурёнок, оставив в стойле лишь бычка по кличке Лютый.
«Лютый» вёл себя неспокойно: не хотелось ему оставаться в одиночестве: он рвался с цепи, хотя был привязан не только за шею, но и за кольцо, торчащее в носу, каждый рывок доставлял ему дикую боль. Он ревел, но повторял рывки снова и снова: металлический звук цепи раздражал Лютого. Митяй подошёл к нему со стороны кормушки и протянул кусочек сахара.
Бык успокоился и как телок стал лизать его шершавую ладонь.
— Ты прости меня, не могу я тебя взять! Мне надо стадо спасать! Лисицын без меня к тебе не сунется, - побоится! А коровы в загоне будут в безопасности: дорогу так развезло, что туда только телега может проехать! Утром мне надо быть в деревне,- телят защищать, а Алексей с тобой один не справится, ты же у меня своенравный, мало ли чего вздумаешь выкинуть! — уговаривал Митяй Лютого, как человека.
Алексей закрыл коровник на замок и положил ключ под порожек.
Коровы медленным шагом шли по обочине дороги, ведущей к лесу за телегой в которой сидел Митяй. Алексей шёл за стадом. Загнав коров в загон, Митяй вернулся в деревню, чтобы утром привезти доярок на дойку. А Алексей, обойдя загон, стал раскладывать по кормушкам берёзовые веники, после чего отправился в домик для пастуха.
В первой половине дня из Центрального отделения совхоза снова приехали две машины, в одну из них погрузили кур, в другую — подросших цыплят из курятника. Жеребца орловской породы Орлика и Зорьку не тронули, хотя бригадир настаивал, что мол, старые они уже, пора их на убой!
— Дурная твоя голова, Ефим Фомич, а весной на бабах землю пахать будешь, или сам впряжёшься? Из твоих портков вон, труха сыплется, а ты всё дурь свою показываешь, поперёк людей идёшь! Это я тебе, как парторг говорю! — сказал раздражённый Василий Рунов, приехавший в Отделение «Комсомол», чтобы оценить обстановку на месте.
Он обошёл с бригадиром пустые коровники, заглянул в конюшню, в птичник, где цыплят осталось с «гулькин нос», подошёл к телятнику, дёрнул за ручку: ворота были закрыты изнутри.
— Ефим Фомич, завтра приедет машина за утками, поговори с бабами, чтобы не бунтовали, иначе придётся телят забирать силой, понял?
— Как тут не понять! План, спущенный сверху, выполнять надо любой ценой! — ответил бригадир.
Парторг сел в грузовик и уехал. А по деревне уже ползли слухи, что в соседних сёлах из личных подворий под расписку изъяли весь крупный рогатый скот и отправили на убой.
К Алексею Панкину обратился Александр Байкин:
— Не в службу, а в дружбу: возьми наших коров в совхозное стадо, а мы с Александром Зубковым и Николаем Алёшиным будем попеременно дежурить по ночам в загоне, ведь и тебе отдых нужен! А то твоя Нюрка без мужика озвереет!
— Пригоняйте! Ваша помощь мне позарез нужна! И доярок привезти, и молоко в деревню отвезти: один я не справлюсь! А насчёт, Нюрки своей так скажу:
Полюбил девчонку я
красивую, весёлую,
но другой её увёл.
Пришлось любить бедовую!
Две недели над деревней «Комсомол» витала гнетущая тишина. Затишье пугало людей. Бабы по углам шептались:
— К чему бы это?
Бригадир Лисицын вёл себя так, словно ничего не случилось.
— Затишье перед бурей? — подумал про себя Алексей, запрягая молодую кобылу по кличке Луна.
С наступлением холодов Митяй пригнал коров в деревню. Вечером в Управлении Алексей Панкин собрал сход колхозников.
— Мужики, давайте огородим деревню с двух сторон частоколом. Благо лес рядом, далеко ехать не надо! А на дорогах поставим шлагбаум перед воротами, чтобы и «мышь не проскочила» в деревню, - предложил Алексей Панкин.
Все члены совхоза Отделения «Комсомол» проголосовали: «За!» Мужики установили ночное дежурство, главным назначили бывшего фронтовика — орденоносца Митяя, который каждую ночь проверял посты на дорогах, ведущих от большака в деревню, ходил вдоль бараков, постукивая в деревянную колотушку. Бригадир Лисицын затаился, лишний раз вечером на улицу не высовывался, боялся, что побьют его недовольные односельчане.
Жизнь в деревне шла своим чередом. Конюх Алексей Панкин возил сено с лугов в конюшню, складируя его на чердаке, ремонтировал сани, готовил их к зиме.
Заглянул к нему как-то Митяй и спрашивает:
— Алексей, как ты думаешь, почему нас с тобой до сих пор не вызвали к директору совхоза?
Парторг Рунов приезжал в деревню, а нам никто ни гу-гу, Лисицын странно себя ведёт: не грозит клюкой, как раньше! Что бы это значило?
— Видимо твоё письмо, адресованное товарищу Будённому, дошло до адресата. Руководство совхоза не ожидало от нас такой реакции, а ещё, видимо, они побоялись повторения кровавого крестьянского бунта, который произошёл в деревне Веряево в тридцатом году. Против перегибов при коллективизации тогда восстали восемнадцать деревень, более пятисот повстанцев были арестованы, из них двенадцать — приговорены к высшей мере наказания, а председателя райисполкома, его зама, начальника районной администрации, местного народного судью приговорили к лишению свободы от двух до пяти лет. Не хотят они на себя беду накликать, боятся оказаться крайними!
— Алексей, откуда ты знаешь такие подробности? — поинтересовался Митяй.
— Мой отец в те годы работал заведующим наборным цехом районной типографии в Ухолово. А тридцатого декабря тридцать седьмого года его, как «врага народа», осудили на десять лет, без права переписки. А это означало, - расстрел! Мы узнали об этом из газеты.
Алексей достал из кармана фуфайки чёрный бархатный кисет с махоркой, подарок Ивана Григорьевича Жукова, бывшего директора совхоза «Красный партизан», свернул цигарку, склеил слюной края, насыпал в неё щепотку табака, чиркнул спичкой и закурил, глядя в сторону деревенского погоста. Вздохнул, похлопал Митяя по плечу и сказал:
— Митяй, всё же мы с тобой отстояли наше, Панкинское стадо, показали им там, наверху, кузькину мать!