Глава первая. Пустота

Стоп.

Слово это ударило в висок, как свинцовая гирька карманных часов. Тук. И тишина. Голова пуста. Не то чтобы там не было мыслей — нет, мысли роились где-то на самой периферии сознания, серые, мушиные, бестолковые обрывки вчерашних разговоров и позавчерашней изжоги. Но внутри, в самом центре, куда он привык заглядывать с замиранием сердца, была абсолютная, звенящая пустота. Конец истории. Чернила высохли прямо посреди фразы, гусиное перо ткнулось в дно чернильницы, а бумага осталась девственно чиста.

Наверное, у многих людей возникает такая ситуация, когда больше нечего сказать. Когда весь накопленный за тридцать или сорок лет жизни душевный капитал внезапно обращается в прах. В этот самый момент, господа мои, и начинаются те самые проклятые самокопания. Это ведь только кажется со стороны, что человек копает яму. Нет-с, извольте видеть: он берет самую тонкую иглу своего рассудка, раскаляет ее докрасна над пламенем отчаяния и начинает медленно, сантиметр за сантиметром, вскрывать себе черепную коробку. Залезаешь в самую глубину своей души и разума, лезешь по скользким от гноя нервам, шаришь дрожащими пальцами в темной подкорке. И всё равно ничего не находишь там. Ни единой искры. Только холод, сырость да паутина. Какая-то мертвая комната, давно брошенная жильцами.

Что происходит? Болезнь ли это нового века, пресыщение материей, или же просто физиология, спазм сосудов головного мозга? Он сидел перед чистым листом уже третий час. Свеча оплыла, воск залил бронзовый подсвечник причудливой, похожей на опухоль лепешкой. За окном петербургская ночь дышала гнилью каналов. Ему казалось, что если он сейчас пошевелится, то рассыплется сухим песком.

И вдруг.

Это «вдруг» всегда приходит оттуда, откуда его не ждешь. Оно не рождается в уме. Оно падает сверху, сквозь потолок, сквозь перекрытия, прямо в темя. Какие-то проблески разума. Или чего-то другого, совсем другого. Словно кто-то невидимый раздвинул тяжелые бархатные шторы тумана в его голове. Кажется, начинаю понимать, прошептал он пересохшими губами.

Разум бесконечен, как вселенная. А следовательно, всё уже было много-много раз. Бесконечное число раз. Каждая наша мысль, каждое наше страдание, каждая слезинка ребенка и каждый подвиг во имя человечества — всё это лишь жалкое повторение того, что случилось триллионы эонов назад. Мы топчемся на месте, думая, что идем вперед. Мы бьем себя в грудь, кричим о прогрессе, изобретаем паровые машины и электрические лампы, но мы лишь перебираем старые кости.

И получается, совершенно бессмысленно что-то говорить, о чём-то писать. Какой смысл выстраивать фразу, искать ритм, плакать над эпитетом, если эта самая фраза уже была произнесена миллион лет назад каким-нибудь чешуйчатым философом, сидевшим на берегу первобытного океана? Бессмысленно любить, ибо любовь эта уже выжгла дотла тысячу сердец до тебя. Бессмысленно убивать, ибо кровь эта уже текла реками. Всё уже давно придумано и изобретено. Просто мы, маленькие слепые кроты, роем свои ходы во тьме и как будто начинаем что-то находить и открывать. Находим ржавый гвоздь воображения и радуемся ему, как дети. А оно уже там есть давным-давно, заложено в фундамент мироздания, бесконечно, как сама эта равнодушная вселенная.

**Глава вторая. Артефакты**

Ведь не зря появляются эти немыслимые артефакты, царапающие глаз цивилизованного человека. Вы смеетесь над ними, высоколобые профессора в крахмальных воротничках, вы объявляете их подделками для ярмарок тщеславия. Но отчего же вам так страшно? Отчего ваша наука пятится от них, как черт от ладана?

Типа гвоздь, сделанный в каменном веке, когда волосатый человек бегал с каменным топором и ел сырое мясо. Гвоздь! Из закаленной стали, господа материалисты! С идеальной шляпкой, которую невозможно отковать ударом булыжника. Кто вбил его в кость мамонта? Для чего? Какая геенна огненная полыхала в той пещере? Или вот рисунки на камнях. Не детские каракули бизонов, нет. Там изображены динозавры, прорисованные с анатомической точностью, которой позавидовал бы любой палеонтолог. И люди вместе с ними. Люди, одетые в странные облегающие костюмы, сжимающие в руках предметы, похожие на палки, плюющиеся огнем.

Вы скажете — игра природы, случайное совпадение линий, фантазия дикаря, увидевшего окаменелый скелет. Ложь! Ваша ложь воняет страхом. Дикарь может нарисовать чудовище, но он никогда не угадает строение суставной сумки трицератопса. Значит, они видели. Видели всё это воочию.

И так по кругу снова и снова. Бесконечное количество цивилизаций человечества. Миллиарды миллиардов нас. Начиная с амёбы, которая впервые ощутила в себе зуд сомнения — зачем я здесь? — и завершая атомным оружием. Вот она, вершина нашего вечного возвращения. Взрыв сверхновой звезды, заключенный в рукотворный кусок металла. Идеальная симметрия конца. Мы бежим по кругу миллионы лет, меняем шкуры, строим пирамиды, распинаем мессий, пишем симфонии и поэмы, но финишная черта всегда одна и та же — вспышка света ярче тысячи солнц и пепел.

А может быть, и не завершая атомным оружием. Ведь круг можно разомкнуть. Или разорвать.

**Глава третья. Куда дальше?**

А куда дальше? Вот вопрос, который сводит челюсти судорогой. Уничтожение планеты и всё по новой? Опять слизь, опять рыбы выползают на берег, опять обезьяна берет в лапу камень, опять гвоздь в костях мастодонта? Эта мысль невыносима. Она страшнее ада, потому что ад конечен, а этот круг — нет. Вечность без цели, вечность ради самого вращения жерновов. Сизиф, который даже не помнит, какой именно камень он катит в гору, потому что катил его уже десять тысяч раз.

Или какой-то иной разум прилетит неизвестно откуда из каких-то ледяных глубин Галактики или вселенной? Придут настоящие хозяева этого дома, вытрут ноги о наш коврик и спросят: «А это еще что за плесень завелась на антресолях?» Что мы им ответим? Покажем наши аэропланы? Прочитаем Пушкина? Им будет смешно. Они наверняка проходили эту стадию миллиард лет назад. Возможно, они сами оставили нам тот стальной гвоздь и рисунок динозавра — просто бросили старый мусор через плечо, проходя мимо детской песочницы под названием Земля. Для них наша атомная бомба — не более чем хлопушка, петарда в грязной луже.

Я думаю, никто не знает ответа. Никто. Кроме Господа Бога, если опять же он есть.

Но тут шестеренки разума, только-только начавшие вращаться, зацепились за старую, заржавевшую пружину. А как у Достоевского? Если Бога нет, то можно всё. Можно придумать новую мораль. Можно выйти за пределы этого круга. Можно взорвать планету не от страха и ненависти, а сознательно, актом высшей воли, чтобы прервать наконец эту постыдную бесконечность. Стереть доску мокрой тряпкой.

В общем, опять тупик.

Если Бог есть, то мы всего лишь пыль на его сапогах, вечные актеры в дурной бесконечной пьесе, где финал известен заранее. Наши страдания оплачены, наши слезы сосчитаны, и гвозди эти стальные забиты в историю Его рукой для смеха. Тогда смирись, ляг в грязь и молчи. Твой голос ничего не изменит.

Если Бога нет, то мы — ничтожные куски ходячего мяса, возомнившие себя царями горы. Случайная химическая реакция, гнойный нарыв на теле космоса. Наш разум — ошибка эволюции, вирус. Тогда тоже смирись, ибо твоя свобода воли ведет лишь к скорейшему самоубийству вида. Выпей цикуты, нажми на кнопку.

Или… Новая спираль времени?

Эта мысль обожгла его сильнее свечи. Время — это не плоский круг арены, по которому гоняют несчастного раба. Время — это винтовая лестница в глухой башне. Да, мы проходим одни и те же ступени. Любовь, предательство, война, гвоздь, атомный гриб. Но с каждым оборотом мы оказываемся чуть выше. Чуть ближе к крошечному окошку под крышей. Страдание остается страданием, но меняется его градус. Амеба страдает от света, римлянин — от гладиаторского меча, чиновник Макар Девушкин — от косого взгляда начальника, а мы — от понимания этой самой бесконечности. Наша мука стала интеллектуальной. Разве это не шаг вверх по спирали?

Он схватил перо. Руки ходили ходуном, разбрызгивая чернила. Свеча догорела почти до основания, фитиль утонул в кипящем воске, но он этого не видел.

Пусть всё уже было. Пусть разум мой лишь открывает старое. Но разве открывателю не больно? Разве нож хирурга перестает резать оттого, что операцию делали уже тысячу раз до него? Боль уникальна каждую секунду. Моя нынешняя тоска по бесконечности принадлежит только мне. Ее не было секунду назад, и ее не будет через минуту. Я изобрел ее заново в этой мертвой комнате, под этим желтым светом умирающей свечи. Мой маленький взрыв во мраке.

Значит, нужно говорить. Нужно писать. Нужно придумывать. Не для того, чтобы изменить вселенную — она глуха. А для того, чтобы доказать самому себе, что ты еще существуешь на этом витке. Чтобы оставить зарубку на бесконечном древе. Даже если завтра сюда явится другой разум из глубин Галактики и посмеется над моим прыщавым гвоздем. Смейтесь. Зато я сегодня понял кое-что такое, чего не понимал вчера.

Голова перестала быть пустой. Она наполнилась тихим, ровным гулом. История не закончилась. Она только началась в очередной первый раз.