Цитадель. 1. Астматический этюд

Глава 1.

Астматический этюд

Затонск не встречают. В него врастают. Небо становится ниже и тяжелее, напитавшись испарениями реки, а воздух вокруг -- взвесь тумана и комариного звона. Поезда сюда не ходят уже лет семь, автобусы — те, что посмелее — ломаются на полпути. Остается только река, ленивая и бурая, несущая свои воды в никуда с обстоятельностью похоронной процессии.

Дома здесь  приземистые, с облупившейся штукатуркой. Они жались друг к другу, боясь расползтись по болотистой равнине. В Затонске вообще мало что держалось прямо. Заборы клонились вкривь и вкось, фонари стояли враскоряку, а люди ходили слегка сгорбившись, неся на плечах груз усталости.

В центре города возвышалась «Цитадель». Это был даже не дом, а окаменевший вздох советского модернизма — девятиэтажная бетонная сота, поставленная на попа. Говорили, что архитектор, проектируя его, сошел с ума, пытаясь вместить в прямые углы кривизну человеческих душ. Окна «Цитадели» смотрели на город с равнодушием дохлой рыбы. В его лабиринтах, пропахших щами, кошачьей мочой и застарелой обидой, люди ютились друг над другом, под собой и сбоку, но никогда — вместе. Это была вертикаль одиночеств.

Именно в этот вечер, когда туман был особенно густым и липким,  Антон въезжал в Затонск. Он стоял на носу старого речного трамвайчика, прозванный местными «Черной Марией», и кутался в плащ, хотя от въедливой сырой взвеси это спасало так же безнадежно, как философия спасает от нищеты.

Сойдя на шаткий, хлюпающий причал, Антон огляделся. Пейзаж был безрадостный -- серая вода, серое небо, а между ними — полоска суши, усеянная обломками кирпича, словно город разбомбили, но лениво, без огонька, просто чтобы доставить неудобство.

— Плащ у вас, сударь, неподобающий, — раздался скрипучий голос.

Антон обернулся. Рядом с трапом стоял старик. В руках он держал ведро, в котором плескалась мутная вода, а на дне лежало что-то склизкое,

Это был Степан, местный паромщик, хотя никакого парома у него не было — только это ведро, служившее ему и для улова, и для бритья, и для созерцания вечности.

— А какой плащ в Затонске — правильный? — Глухо спросил Антон.

— Никакой, — старик сплюнул коричневой слюной и усмехнулся беззубым ртом. — В Затонске правильной одежды нету. Тут вся ткань гниет. Ходить нужно голым.

Слова, повисев в воздухе, упали на землю и, кажется, тут же проросли мхом. Антон ничего не ответил. Он поднял свой чемодан и ступил на землю, которая ответила ему чавкающим вздохом. Город принял его, как болото принимает утопленника.

Дорога от причала до города пульсировала, вздрагивала под ногами, словно под дорожной щебенкой спало что-то огромное и больное. Антон шел, и каждый его шаг отдавался не звуком, а каким-то влажным всплеском, будто он ступал не по тверди, а по гигантской диафрагме спящего зверя.

Вдоль дороги стояли тополя. Их стволы были покрыты наростами и червоточинами — казалось, деревья болели проказой. Тополиный пух в этом сезоне еще не выпал, но уже копился в кронах, обещая городу белое, удушливое безумие. Антон вспомнил чью-то фразу: «Тополиный пух — это летний снег, под которым хоронят астматиков». В Затонске тополь был на гербе города...

— Вам куда, мил человек? — голос раздался из ниоткуда. Антон вздрогнул. За полчаса пребывания в Затонске он не привык к чревовещанию городка.

У покосившегося штакетника стояла женщина. Возраст ее был неопределим. Ей можно было дать и сорок, и сто сорок лет. Она была закутана в платок, из-под которого выбивались пряди рыжих волос  Глаза — мутные, с бельмами, — смотрели сквозь Антона, в ту точку пространства, где, вероятно, уже толпились его будущие ошибки.

— В «Цитадель», — ответил Антон.

— Туда все возвращаются, --
она махнула рукой  и отвернулась, потеряв к Антону всякий интерес. Разговор был окончен, приговор зачитан.

Чем ближе он подходил к дому, тем больше деталей выхватывал его взгляд. «Цитадель» была облеплена балконами. На одном лежал остов детской коляски. На втором стоял велосипед без колес. Где-то висела пустая птичья клетка.

Подъезд встретил его запахом кислой капусты.
Антон вошел.
Ступени под его ногами были стерты — поколения людей шли здесь в счастье и в горе, с хлебом и с покойниками.

Лифт, конечно, не работал. Его дверь была распахнута в шахту, черную и прохладную, и оттуда тянуло сквозняком, словно дом дышал через эту дыру.

Он ступил на лестницу. Чем выше он поднимался, тем тише становилось вокруг, и тишина эта была плотной, как вата, которую заталкивают в уши, чтобы не слышать крика. На третьем этаже за одной из дверей надрывно плакал ребенок — не от боли, а от безысходности, с той монотонностью, с какой дождь стучит в жестяной подоконник. На пятом этаже играло радио, передавали прогноз погоды, и диктор обещал прояснение, что в масштабах Затонска звучало как издевательство. На седьмом было тихо, только из-под одной двери сочился свет — неестественный, розоватый, словно там, внутри, выдерживали в формалине само время.

Нужная ему квартира находилась на девятом. Номер 143.

Дверь обита черным дерматином. Замок врезной, с секретом. Антон достал ключ, тот самый, что достался ему от отца вместе с засаленной записной книжкой и хронической бессонницей.

Ключ вошел в скважину с трудом, словно механизм сопротивлялся, не желая узнавать хозяина. Антон с усилием повернул его дважды. Дверь отворилась.

В квартире горела лампа. На столе чашка с недопитым чаем, и чай был еще парил теплом. У окна, спиной к двери, стояла фигура, укутанная в длинное пальто.  Фигура не обернулась на звук шагов. Она смотрела на город, утопающий в сумерках.

— Кто здесь? — спросил Антон, и голос его дал петуха.

Фигура медленно обернулась. И Антон увидел лицо — собственное лицо, только на десять лет старше с глазами, в которых поселилась та самая затонская топь, не отпускающая своих жертв.

— Я — это ты, — сказало существо голосом Антона. — Я живу здесь.. А тебя какого чёрта принесло?

За окном каркнула ворона, но ее крик потонул в вязкой тишине «Цитадели», которая умела переваривать любые звуки в глухое молчание...


Продолжение следует.


Изначальный вариант.


Глава 1. (Неоправданно длинная).

Астматический этюд

Затонск не встречают. В него врастают. Небо становится ниже и тяжелее, напитавшись испарениями реки, а воздух вокруг -- взвесь тумана и комариного звона. Поезда сюда не ходят уже лет семь, автобусы — те, что посмелее — ломаются на полпути. Остается только река, ленивая и бурая, несущая свои воды в никуда с обстоятельностью похоронной процессии.

В такую сырость хорошо спится грибам и тяжелым, как ртуть, мыслям. Дома здесь не строили — их выдыхала земля. Приземистые, с облупившейся, как кожа при экземе, штукатуркой. Они жались друг к другу, боясь расползтись по болотистой равнине. В Затонске вообще мало что держалось прямо. Заборы клонились к земле в эпилептическом припадке, фонари стояли враскоряку, а люди ходили слегка сгорбившись, будто несли на плечах груз промозглости.

В центре города, -- где когда-то кипела жизнь, а теперь лишь лениво тлела, -- возвышалась «Цитадель». Это был даже не дом, а окаменевший вздох советского модернизма — девятиэтажная бетонная сота, поставленная на попа. Говорили, что архитектор, проектируя его, сошел с ума, пытаясь вместить в прямые углы кривизну человеческих душ. Окна «Цитадели» смотрели на город с тусклым равнодушием дохлой рыбы. В его лабиринтах, пропахших щами, кошачьей мочой и застарелой обидой, люди ютились друг над другом, под собой и сбоку, но никогда — вместе. Это была вертикаль одиночества.

Именно в этот день, когда туман был особенно густым и липким,  Антон въезжал в Затонск. Не возвращался — блудный сын знает дорогу в отчий дом, — а именно въезжал, как паразит, ищущий носителя. Он стоял на носу старого речного трамвайчика, прозванный местными «Черной Марией», и кутался в плащ, хотя от затхлой взвеси это спасало так же безнадежно, как философия спасает от нищеты.

Сойдя на шаткий, хлюпающий причал, Антон огляделся. Пейзаж был достоин кисти шизофреника, рисующего акварелью по мокрой промокашке. Серая вода, серое небо, а между ними — полоска суши, окрашенная в цвет нездоровой печени. Берег был усеян обломками кирпича, словно город разбомбили, но лениво, без огонька, просто чтобы доставить неудобство.

— Плащ у вас, сударь, неподобающий, — раздался скрипучий голос.

Антон обернулся. Рядом с трапом стоял старик. В руках он держал ведро, в котором плескалась мутная вода, а на дне лежало что-то склизкое, напоминающее забытые богом времена. Это был Степан, местный паромщик, хотя никакого парома у него не было — только это ведро, служившее ему, кажется, и для улова, и для бритья, и для созерцания вечности.

— А какой плащ в Затонске — правильный? — Голос Антона прозвучал глухо, словно из-под воды.

— Никакой, — старик сплюнул коричневой слюной и усмехнулся беззубым ртом. — В Затонске правильной одежды нету. Тут вся ткань гниет. Ходить нужно голым.

Слова, повисев в воздухе, упали на землю и, кажется, тут же проросли мхом. Антон ничего не ответил. Он поднял свой чемодан и ступил на землю, которая ответила ему чавкающим вздохом. Город принял его, как болото принимает утопленника.

Дорога от причала до города представляла собой не путь, а, скорее, набухающую вену. Она пульсировала, вздрагивала под ногами, словно под асфальтом спало что-то огромное и больное. Антон шел, и каждый его шаг отдавался не звуком, а каким-то влажным всплеском, будто он ступал не по тверди, а по гигантской диафрагме спящего зверя.

Вдоль дороги обвинителями на Страшном суде, стояли тополя. Их стволы были покрыты наростами и червоточинами — казалось, деревья болели проказой. Тополиный пух в этом сезоне еще не выпал, но уже копился в кронах, обещая городу белое, удушливое безумие. Антон вспомнил чью-то фразу: «Тополиный пух — это летний снег, под которым хоронят астматиков». В Затонске тополь был на гербе города.

Антон миновал остов автобуса, вросшего в землю по самые окна. В салоне, на сиденье, обитом дерматином, сидел манекен с оторванной рукой. На нём было накинуто кашне, и это простое обстоятельство вдруг показалось Антону жутким. Забота о неживом здесь была нормой.

— Вам куда, мил человек? — голос раздался из ниоткуда. Антон вздрогнул, хотя, казалось бы, за полчаса пребывания в Затонске можно привыкнуть к чревовещанию этой местности.

У покосившегося штакетника стояла женщина. Возраст ее был неопределим, как возраст болота. Ей можно было дать и сорок, и сто сорок лет. Она была закутана в платок, из-под которого выбивались пряди волос цвета ржавчины. Глаза — мутные, с бельмами, — смотрели сквозь Антона, в ту точку пространства, где, вероятно, уже толпились его будущие ошибки.

— В «Цитадель», — сказал он, чувствуя, как слово это выпадает изо рта, словно могильная земля.

— Туда все возвращаются, --
она махнула рукой в сторону серого бетонного массива, маячившего в дымке, и отвернулась, потеряв к Антону всякий интерес. Разговор был окончен, приговор зачитан.

Чем ближе он подходил к дому, тем больше деталей выхватывал его взгляд. «Цитадель» была облеплена балконами, и каждый балкон здесь был отдельной главой чужого, неслучившегося счастья. На одном лежал остов детской коляски, в которой теперь, вероятно, выращивали лук. На втором стоял велосипед без колес. Где-то висела пустая птичья клетка.

Подъезд встретил его сложносочиненной симфонией безумца. В ноте баса шла сырость, тенорами визжали кошки, а скрипичную партию вела кислая капуста.
Антон вошел.

Ступени под его ногами были стерты — поколения людей шли здесь в счастье и в горе, с хлебом и с покойниками. Теперь эти ступени напоминали горный серпантин, ведущий в чистилище. Лифт, конечно, не работал. Его дверь была распахнута в шахту, черную и прохладную, и оттуда тянуло сквозняком, словно дом дышал через эту дыру.

— И правильно, что не работаешь, — прошептал Антон, обращаясь к лифту. — Кабина, ходящая по вертикали, всегда обман. Человеку свойственно мерить жизнь горизонтально, от колыбели до могилы. А вверх и вниз летают только ангелы и черти.

Он ступил на лестницу. Чем выше он поднимался, тем тише становилось вокруг, и тишина эта была плотной, как вата, которую заталкивают в уши, чтобы не слышать крика. На третьем этаже за одной из дверей надрывно плакал ребенок — не от боли, а от безысходности, с той монотонностью, с какой дождь стучит в жестяной подоконник. На пятом этаже играло радио, передавали прогноз погоды, и диктор обещал прояснение, что в масштабах Затонска звучало как издевательство. На седьмом было тихо, только из-под одной двери сочился свет — неестественный, розоватый, словно там, внутри, выдерживали в формалине само время.

Нужная ему квартира находилась на девятом. Номер 143.

Чтобы попасть в рай, нужно пройти через чистилище, — подумал Антон, задыхаясь от подъема. — Чтобы попасть в ад, достаточно просто доехать до конечной».

Дверь была обита дерматином, черным и блестящим, с ромбовидной прострочкой.  Замок был врезной, с секретом. Антон достал ключ, тот самый, что достался ему от отца вместе с засаленной записной книжкой и хронической бессонницей.

Ключ вошел в скважину с трудом, словно механизм сопротивлялся, не желая узнавать хозяина. Антон с усилием повернул его дважды. Дверь отворилась.

В квартире горела лампа — он не помнил, чтобы оставлял ее включенной. На столе стояла чашка с недопитым чаем, и чай был еще парил теплом. У окна, спиной к двери, стояла фигура, укутанная в длинное пальто — хотя на улице было лето. Фигура не обернулась на звук шагов. Она смотрела на город, утопающий в сумерках.

— Кто здесь? — спросил Антон, и голос его дал петуха.

Фигура медленно, словно преодолевая сопротивление воды, обернулась. И Антон увидел лицо — собственное лицо, только на десять лет старше с глазами, в которых поселилась та самая затонская топь, не отпускающая своих жертв.

— Я — это ты, — сказало существо голосом Антона. —Просто я добрался сюда раньше. А ты, как всегда, опоздал.

За окном каркнула ворона, но ее крик потонул в вязкой тишине «Цитадели», которая умела переваривать любые звуки в глухое молчание.


Продолжение следует.