Городское бедствие

  Кажется я городское бедствие. Не по злому умыслу, а по факту рождения. В пятнадцать лет, когда всем девочкам, судя по книжкам и сериалам, положено было сидеть на подоконнике, обхватив коленки, и страдать от неразделенной любви к загадочному байкеру, я страдала от того, что в мире катастрофически мало времени на всё веселое.

Подростковый возраст, который по всем законам драматургии должен был превратить меня в зашуганную лань с прыщиком на носу и тоской во взоре, просто не заметил моего существования. Он пролетел мимо, как электричка, на которую я опоздала, потому что в тот момент учила соседского бульдога Жору петь дуэтом со мной арию из «Призрака оперы».

Жора, кстати, выл знатно. Сосед, дядя Коля, страдал. Это одна из двух категорий граждан, которые от меня страдают постоянно. Вторая — учителя.

— Ярослава! — физик Семен Петрович, похожий на уставшего филина, протирал очки в сотый раз за урок. — Ты зачем в кабинете физики развела раствор марганцовки и зеленки?

— Мы хотели раскрасить скелет, Семен Петрович! — честно ответила я, сияя. — Афоня был таким бледным, таким грустным! Ему не хватало... жизни! Мы сделали ему розовые ребра и зеленые берцовые кости. И нарекли его Геральтом из Ривии. Ему идет! Девочки из десятого "Б" даже с ним селфи сделали.

Семен Петрович застонал, как Жора, когда я беру особенно высокую ноту. Дневник мой, алый, как пожарная машина, украсился очередной витиеватой записью: «Провела несанкционированное боди-арт вмешательство над учебным пособием. Скелет до сих пор подмигивает зеленой глазницей».

Но скелет и правда стал звездой школы. Даже завуч, строгая Марта Генриховна, зайдя в кабинет, споткнулась на полуслове и сказала: «Однако... экспрессивно». Это была победа.

Мои родители, в отличие от учителей и соседей, души во мне не чаяли. Мама, художница, говорила, что я ее главный перформанс, который вышел из-под контроля. Папа, инженер, смотрел на меня с тихой гордостью человека, собравшего вечный двигатель без инструкции.

— Она перепрыгнула этот ужас, — шептала мама папе на кухне, думая, что я не слышу. — Ни истерик, ни депрессий, ни этих «ах, я толстая и никто меня не лююююбит». Она счастлива, Паш. Мы вырастили счастливого человека. Раз — и готовая зрелая личность. Только... громкая.

— Зато соседи не скучают, — философски отвечал папа, чиня очередной стул, сломанный в процессе моей чечетки.

Да, мне было весело. Но была одна деталь, которая выбивалась из этой идиллической картины сумасбродства. Мальчики. Они повально вздыхали, краснели, писали корявые стихи и подсовывали их мне в учебник по литературе. Девочки, мои вчерашние подружки, начали делиться на два лагеря: тех, кто влюблялся в меня сам (это было странно и лестно одновременно), и тех, кто объявлял мне холодную войну за то, что их объект воздыхания посмел на меня посмотреть.

А страдала ли я по парням? Нет. Мне было с ними... скучновато.

До того самого вторника.

Вторник начался с того, что я, спасая рыжего котенка, залезла на старый дуб во дворе. Котенок, наглая морда, сидел на самой верхушке и орал благим матом. Я, как представительница вида «человек-катастрофа», полезла за ним, наплевав на юбку и инстинкт самосохранения.

— Мяу! — сказал котенок, когда я добралась до развилки.
— Сам ты мяу, — прошипела я, хватая пушистого предателя за шкирку. — Сиди смирно, пока нас не сняли с дерева МЧС.

— Вам помочь? — раздался голос снизу.

Я глянула вниз и чуть не разжала руки. Под дубом стоял новенький. Я знала, что он новенький, потому что никогда раньше не видела в нашем районе таких... инопланетян. Высокий, темноволосый,с коричневыми глазами и абсолютно невозмутимым лицом. Одет в спортивные штаны, и в рубашку. В клетчатую рубашку. Идеально выглаженную.

— Не надо МЧС! — крикнула я, чувствуя, как ветка предательски трещит под моим весом. — Я сама! Я Яра! Я умею летать! Ну, почти...

Парень улыбнулся уголком губ.
— А я Рома. Не летаю. Но могу подстраховать.

И он просто встал под деревом и расставил руки. Не дергался, не кричал «слезай скорее, дура», не снимал меня на телефон. Просто стоял и ждал, глядя на меня своими чайными глазами с каким-то странным, спокойным интересом.

Я слезла сама, ободрав локоть и порвав рукав блузки. Котенок, почуяв свободу, сиганул в кусты, напоследок царапнув меня по шее.

— Готово, — сказала я, приземляясь на траву перед ним. — Операция «Рыжий засранец» завершена. Потери среди личного состава: одна блузка, нервные клетки прохожих и мое достоинство.

Рома наклонил голову. Никакого восхищения, никакого испуга. Он просто полез в карман и достал... пластырь. С корги. Ярко-желтый пластырь с улыбающимися корги.

— У тебя шея... того, — сказал он. — Давай заклею, пока ты не истекла кровью и не испачкала остатки блузки.

И вот тут, впервые в жизни, я не нашлась что ответить. Я стояла, как дура, пока он аккуратно, едва касаясь пальцами кожи, клеил мне на царапину пластырь с веселой собакой. Сердце мое бухало где-то в горле, перекрывая кислород.

— Почему... корги? — выдавила я.
— Потому что они бесстрашные, как ты, — серьезно ответил он. — И у них тоже короткие лапы, но это не мешает им командовать стадом.

И он ушел. Просто повернулся и ушел, сунув руки в карманы, а я осталась стоять с пластырем на шее и с каким-то новым, звенящим чувством в груди.

Вечером я не включала музыку, не учила Жору петь и не красила очередной скелет. Я сидела на подоконнике, обхватив коленки, и смотрела на звезды.

— Яра, ты чего? — мама заглянула в комнату и обомлела. — Ты... грустишь?
— Мам, — прошептала я. — Кажется, я взрослею. Это больно, мам. Мне больно и сладко, и я не знаю, какой раствор принять, чтобы это прекратить.

Мама села рядом, обняла меня, и я почувствовала, как она улыбается мне в макушку.
— Никакой, моя хорошая. Это любовь.

На следующий день я нашла в парте не корявые стихи, а маленький горшок с кактусом. К кактусу был примотан скотчем еще один пластырь с корги и записка: «Он такой же колючий и самостоятельный, как ты. Но ему нужен кто-то, кто будет просто стоять внизу. Р.».

Девочки в классе, увидев кактус, зашипели, как змеи. Учительница биологии, увидев, что я притащила в школу очередной живой организм, схватилась за сердце. Сосед дядя Коля, услышав, что я не музицирую с Жорой уже второй день, принес мне пирог — от нервов.

А я стояла с кактусом в руках, с пластырем на шее, с пирогом в зубах, и чувствовала, как мое сумасбродное, громкое, перепрыгнувшее все сложности сердце учится биться по-новому: тихо, ровно и бесконечно нежно.

И это, скажу я вам, оказалось самым веселым приключением из всех.