Ключ от перехода. Гл. 19. Ч. 1

начало: http://proza.ru/2026/06/18/2041


   Мой взгляд упал на диванную подушку, из-под которой торчал зеленый бархатный уголок толстой книги. Я протянул руку и вытянул семейный альбом с фотографиями... Очевидно, его смотрели прежде, пока не закрыли эту дверь на долгие месяцы.
«Это всё здесь» - подумал я, зачем-то погладив нежную ворсистую ткань, словно пытался наладить некую химическую связь с теми, кто притаился между альбомных страниц.

* * *
На меня смотрела глазастая кроха. Смешная и, судя по насупившейся мордашке, с характером. «Настя…» - улыбнулся я. – «Такой врединой и осталась».

Несколько фотографий с маленькой Настей на руках светловолосой женщины с печальным точеным ликом мадонны, затем светловолосую женщину сменила другая, её абсолютный антипод, эдакая кустодиевская «купчиха». Толстощёкая, с чёрными волосами, зачесанными в «бабетту», с крупными, несколько топорными чертами лица и большая, как шкаф. А большим было всё – лицо, нос, губы, толстые мочки ушей, на которых болтались массивные серьги с красными, размером с булыжник, камнями …толстые руки с «борцовскими» плечами и бедра, как у хорошо откормленной кобылы, круп. А своей необъятной грудью, в период лактации, она вполне смогла бы прокормить с десяток младенцев, если по какой-то причине роженицы лишились молока. В общем, природа не поскупилась на формы, с лихвой отвесив то, что было в её закромах и маленькая Настя в мощных руках-лапах тётки буквально терялась, выглядев игрушкой. Глядя на эти снимки, я поёжился. Не хотел бы я попасть под горячую руку этой толстухи.

Я листал альбом и дальше, но мадонноликая женщина мне больше не попадалась. Детский сад, школьные годы…от первоклассницы до выпускницы, одиночные и семейные… От крошечной забавной девчушки и угловатого подростка до стройной и невероятно красивой девушки с тонкими чертами лица. Светло-русые волосы, волной спадающие до плеч, точеный, слегка вздёрнутый носик, очаровательная белозубая улыбка ювелирно очерченных губ... И серо-голубые глаза, ясные и открытые, в которые хотелось смотреть бесконечно. Как зачарованный глядел я на Настины фотографии и чувствовал, как разливается тепло по телу, как кружится голова от запретных мыслей, таких сладких и мучительных одновременно. Если бы я встретил её тогда, раньше…до…увяз бы по уши… Светка, прости меня, беспутного! 
 
Свадебные фотографии с самой прекрасной девушкой на земле… Я уже видел их раньше, в другом, свадебном альбоме. Друзья…родственники…. Худощавый мужчина, с уставшим лицом и грустными глазами... Возможно, Настин отец. Его фотографий совсем немного, и только толстуха торчит почти на каждой странице. Неужели, эта большая тётка – Настина мать? Ничего общего! Ни единой чёрточки, совсем ничего. А вот щекастый толстый мальчишка, стоящий рядом с голенастой Настей-подростком, был уменьшенной копией женщины-шкафа.

Я продолжил просматривать альбом и обнаружил, что вторая его половина была заполнена снимками Серафима.

Мальчик-подросток с портфелем. Долговязый и нескладный…светлые распахнутые глаза в пушистых ресницах, трогательные, как у оленёнка. Длинные несуразные ноги… Короткая стрижка. Он зажат, сутулится, пытаясь казаться ниже…

Тот мужчина с портрета, так похожий на Серафима. Он обнимает темноволосую женщину за плечи. Мне кажется она тоже похожа на Серафима… Или Серафим на неё…

Палатка на берегу реки... Женщина чистит рыбу, а возле, сын собирает ветки для костра.

На море с родителями, совсем ребёнок... Сколько ему? Пять? Шесть? Плещутся на мелководье, держась втроём за большой надувной круг и весело смеются.

Группа студентов на фотографии. Медицинские халаты… шапочки... В группе стоящих высокий красивый парень, единственный мужчина в стайке будущих врачиц. Девчонки льнут к нему, он горд, и едва сдерживая улыбку, старается быть серьёзным.
Большой зал, полный людей в белых халатах. И все, как один держат возле сердца руку. Наверное, клятву врачебную дают. «Не убий…» ну, или что там у них, не знаю. И где-то среди этих выпускников, Серафим. И тоже клятву давал. Клятву-то давал, а после – убил. Вот и выходит, не сдержал…

Дети Серафима и Насти. У меня защемило в груди. Серафим на ступеньках роддома с младенцем в руках. Рядом смеющаяся Настя, счастливые родственники обнимают друг друга. Малыш… Миша? Маечка? Снова ступеньки роддома. Серафим держит конверт с ребёнком, а мальчуган лет трёх заглядывает в этот свёрток.

Ускользнувшая в прошлое радость тех счастливых событий…

* * *
Я сидел на диване, обняв этот старый альбом с чужими эмоциями и думал о том, как скоротечна, порой, жизнь. А ты проживаешь свои дни, словно ты бессмертен и не думаешь о том, что придёт время и прервётся эта ниточка-жизнь… Твоя ниточка. И тебя не станет. А, как и когда она прервётся одному богу известно. И тогда наступит вечная тьма, и не будет рядом родных светлых лиц, весёлого смеха и неудобных «холмов» на твоём пути… Ничего не будет. Ты, конечно, веришь в смерть, но только не в свою. У тебя мораторий на смерть и живёшь ты, плывя по течению, всё дальше и дальше удаляясь от праведного берега с детскими мечтами о героических подвигах и полётах в космос, прибиваясь к неправедному – лживому и алчному, в мир, где сила в деньгах, а не в правде, в мир, где человек человеку – волк, а не товарищ и брат… Но ты всё ещё свято веришь в своё возвращение, откладывая «полёты» и «подвиги» на завтра, которое может не наступить.

Резкий звук дверного звонка прервал мои мысли и неприятный холодок пробежал по телу. Настя не могла так быстро вернуться, да и не стала бы звонить, а скорее всего открыла дверь ключом. Так кто же это мог быть? Возможно, Эмма Францевна… Ведь расстались мы с ней не совсем мирно, и вот она, наконец, сочла нужным по-соседски сгладить «углы». Или…

Я положил альбом и стараясь двигаться бесшумно, тихонько подошёл к двери. В этот раз в дверь постучали. Ещё два коротких звонка… Один длинный… Я стоял ни жив, ни мёртв, боясь дышать. А потом услышал удаляющиеся от двери шаги. Лай собаки, открывшаяся соседняя дверь…Я ещё долго стоял, выжидая, прежде, чем осмелился заглянуть в дверной глазок. Площадка была пуста.

Так же тихо я прошёл в кухню, и спрятавшись за занавеску, осторожно выглянул в окно, откуда хорошо была видна подъездная дверь. Из подъезда вышла незнакомая мне женщина в тёмном пальто и сером беретике. Она растерянно озиралась по сторонам, словно искала что-то или кого-то, потом подняла голову и поглядела на окна дома и кажется смотрела прямо на меня. Из боязни быть замеченным, я вновь нырнул за занавеску и выглянул лишь тогда, когда она ушла. Я не разглядел её лица. Впрочем, сегодняшние лица, окружавшие меня, были мне все незнакомы, а тех знакомых, кого я встретил за последние дни, лучше б и не встречал вовсе. Но кто это был? Соседка? Приятельница? Родственница, может? Мне вдруг стало невыносимо тоскливо и беспокойно, и даже как-то совестно, словно я намеренно упустил что-то важное, но что именно я упустил, не знал.   

Мысленно проигрывая свою встречу с детьми, я пытался выстраивать диалоги, но в голову ничего не лезло, и я с тоской подумал о Димке, о том, как было бы здорово, если б пришёл он. Но я знал, что этого не случится и мне ничего не оставалось, как действовать по обстановке.

Я вытер пыль и пропылесосил ковры. Проискал с добрых полчаса швабру, и, перевернув дом, но так и не найдя, перемыл вручную полы, попутно удивляясь своему рвению к порядку. К ужину я решил приготовить рыбу под сырной «шубкой» с овощами. Филе форели, купленное накануне, уже оттаяло, и я было хотел заняться готовкой, когда вспомнил, что позабыл взять детям каких-нибудь напитков. Времени было более, чем достаточно, и я решил сбегать в магазин.
Заглянув в глазок и, убедившись, что под дверью никто не стоит, я распахнул её. И тотчас же открылась дверь напротив.

- Серафим Петрович, так вы дома? – Эмма Францевна смотрела с интересом и в её голосе я прочувствовал ехидные нотки, что мгновенно вызвало во мне раздражение.

- Да, дома, – ответил я сухо, - а что? Меня кто-то искал?
«Искал-искал! Наверняка та женщина в берете, что глядела в моё окно.»

- Так ведь Анна Сергеевна приезжала! Вещи ваши привезла. Вот она сумка, здесь. Меня просила передать, говорит, что дома нет никого. А вы дома оказывается, – она вытянула шею, пытаясь заглянуть внутрь квартиры, очевидно решив, что я зависаю с любовницей, пользуясь Настиным отсутствием. Н-да… Надо же, какая бдительная старушка! Не нужно покупать сторожевого пса в дом, достаточно доверить присмотр квартиры соседке.

- Я был в ванной. Душ принимал. – соврал я, стараясь для убедительности придать голосу, как можно больше твёрдости, но это похоже, не прокатило.

- Да-а-а-а? Теперь понятно, - насмешливо процедила Эмма Францевна, кинув едкий взгляд на мои сухие волосы.

Меня это здорово разозлило, и я заметил довольно резко: «Я не мыл голову, Эмма Францевна, не смотрите. Я просто принимал душ и не слышал никаких звонков.»

Она сделала невинные глазки: «Oh, mon pote*! Да я и не смотрела…» - и вновь меня поддела: «Конечно-конечно! Я, порой и сама ничего не слышу. Стены такие толстые здесь. А я Анне Сергеевне и говорю, что дома он, то есть вы, Серафим Петрович. Настя ещё утром ушла, а он, то есть вы, дома. Говорю ей, что не надо звонить, стучать надо. Стук-то вы сразу бы услышали, не так ли?»

- Извините, мне нужно идти, - резко оборвал я, едва себя сдерживая.
 
- Да-да, понимаю! – отозвалась она снисходительно, - А вещи? Вещи заберёте? Сумка такая тяжёлая… Вы куда-то уезжали, Серафим Петрович? Столько вещей… Я не открывала, не думайте! А Грандика я в комнате закрыла, так что не бойтесь.

«Да нет, сдаётся мне, что ты первым делом и заглянула в чужую сумку… А уезжал я или нет, не твоё «грандиково» дело!»

Я молча шагнул в коридор и взял сумку.

- Спасибо, Эмма Францевна! Грандику привет!»

Она расплылась: «И вам спасибо, mon brave* Серафим Петрович! Грандик будет рад. Обязательно передам!»

* * *
Я снова набрал всякой всячины, наполнив доверху тележку и уже было направился в кассу, как позади меня послышался звон разбитого стекла. Обернувшись, я увидел Игорёху Жулина с Агриппиной Егоровной. Игорёха собирал с пола осколки разбитой банки, а бабка стояла возле него истуканом, вперив в меня глаза и молча шамкала беззубым ртом, словно нашёптывала молитву. И вновь, как тогда, у меня душа в пятки ушла. Она что, следит за мной?

Я прошёл мимо, стараясь смотреть под ноги, но её взгляд не отпускал мою спину и будто тянул назад. Ноги не слушались, но я упорно продолжал идти, пока не услышал окрик: «Боря?» Инстинктивно я повернулся. «Чёртова старуха!»
Я быстро расплатился и пошёл к двери, но проклятая ведьма каким-то образом оказалась рядом и теперь неотступно следовала за мной. Шаг в шаг. Страх разоблачения бился во мне столь яростно, что я опасался, что ещё немного и он вырвется наружу, и тогда я выдам себя.

- Ты ведь Борис? Да не верти, не крути носом-то, нешто не вижу я… - бубнила она, когда мы вышли на улицу. 

Я продолжал упрямо идти, делая вид, что она обращается не ко мне, что она обозналась и я совсем не тот, за кого приняла меня эта сумасшедшая бабка, а та лишь скептически улыбалась: «Ну, как там? Что слышно? Ты в раю или аду? И как тебе удалось влезть в чужую шкуру, а, Борька?»

 А я и сам не знал. Порой спрашивал себя, где он сейчас, этот я-Борька, в раю или аду? Подводил итоги своей прежней жизни и определил себе ад. Но что выберет Бог? Ведь все, кого лишили жизни, будь они праведниками или грешниками автоматически становятся жертвами, а Бог, как известно, благоволит им. Зачем же наказывать их дважды, не по-христиански это. Значит, в раю я. И, может, сижу я подле Бога, а тот гладит меня по голове и понимающе кивает на мою исповедь… А после скажет: «Повезло тебе, засранец!» и дарует мне вечную жизнь, и перстом своим всепрощающим укажет ангелам на заветную дверь, а те подхватят меня под мышки и унесут туда, где я познаю все радости рая. От этих дум становилось как-то веселее и смерть получалась была не напрасной, а во спасение от адовых мук в перспективе, а по сему, как нельзя кстати.

- Обознались вы, бабушка! – не поднимая на неё глаз, буркнул я.

Она будто ждала этого ответа и радостно заклокотала каким-то странным лягушачьим смехом: «Тю-ю-ю… «Бабушка»… Чёрт тебе – бабушка! Да-да, Борька ты, Борька! Ври кому другому, а меня не проведёшь! Ты еще милицию вызови, им расскажи! А я тебе помогу, вона там мой внук!» И она, неопределённо махнув рукой в сторону магазина, вновь зловеще заклокотала.
Мне стало страшно, и я быстро направился в сторону дома, стараясь поскорее избавиться от старой ведьмы.

Да что за день такой?! Под тяжёлым взглядом бабы Гриппы, я шёл будто в тумане, едва передвигая одеревеневшими ногами. Что же делать? Уехать? Бросить всё… Или переждать эту «охоту на ведьм», живя в постоянном страхе?

Резкий визг тормозов вернул меня в действительность, и я едва успел отскочить в сторону.

- Привет, котик! – раздался знакомый голос.





* О, мой дружочек! (фр.)
* милейший (фр.)


Продолжение следует…