Голос из прошлого

Утром продрав глаза и наскоро соорудив себе яичницу, я вышел из отеля. В этом отеле в Ницце, на улице генерала Дельфино, я жил не впервые. Он был относительно новым, чем и прельстил меня однажды. Напротив располагался огромный Carrefour с рядами сыров в витринах-холодильниках и вин на полках. Львиную долю составляли любимые прованские розе. На улице Жорж Виль, куда я свернул, из-под вывески Boulangerie на меня повеяло запахом круассанов и кофе. Я зашел туда и, заказав чашечку эспрессо, стал пить маленькими глотками, глядя на пустынную улицу, на проходящую мимо женщину с белой болонкой, и детский велосипед, оставленный у парадного входа в бледно-желтое здание с признаками былого величия. Я подумал, что даже недавние воспоминания скоро тускнеют, как эта краска на стене, и зачем-то старался запомнить это место, эту уличную сцену.

Выставка в Каннах, куда мы прилетели с коллегами, закончилась только вчера. В сознании пронеслись без остановки: яхты, шампанское, устрицы, важные и неважные лица, от которых на утро подташивало, разноязыкая толпа в дорогих костюмах и вечерних платьях на приеме в "Карлтоне".

Сегодня утром я почувствовал себя вольной птицей, и решил посетить Антиб, посмотреть музей Пикассо и старый форт. Я допил кофе и вышел из булочной. Меня тянуло в этот час дойти до старого порта, услышать колокол старой церкви, посмотреть в утренней дымке на яхты и большой белый паром, отходящий на Корсику с дальнего терминала. Но это был большой крюк, и я направился к вокзалу. Пройдя по площади Массена, отдающей моющим средством, и задержавшись взглядом на медитативных фигурах на столбах (в моем воображении они превратились в умноженного на четыре Симеона Столпника), я незаметно оказался у железнодорожного вокзала. Так в кино при монтаже опускают весь путь, склеивая отправной пункт с местом назначения.

Усевшись в региональный экспресс, я стал смотреть в окно. Легкий толчок, и граффити на стене серого паркинга, относившегося к отелю Ibis, ожили, как пещерная мультипликация, понеслись в танце племени мумба-юмба. День сегодня был пасмурный, по морю плавали свинцовые медузы. В районе Вильнев-Любе на стекле появилась морось, впрочем, не обратившаяся в полноценный дождь. Сидя в мягком кресле в вагоне, я невольно поеживался.

От созерцания хмурых видов за окном меня отвлекла пара, сидящая напротив. Мама читала дочке лет десяти сказку Шарля Перо. В смысл я не вникал, получая удовольствие от французского произношения и от вида семейной идиллии, строя зыбкие догадки об их житьи-бытьи. Мне, например, пригрезилось что-то русское в цветастом платке, окутывавшем шею maman.

Поезд сбавил ход, издав скрежещущий звук. За окном проплыла тёплая терракотовая стена вокзала, с вывеской на козырьке Gare d'Antibes, как летняя декорация, поспешно вытащенная на сцену силой закулисной машинерии. Из полудремы вагона я шагнул в трезвую ясность утреннего воздуха, и твердым шагом направился к выходу в город.

- Сергей! - окликнул меня женский голос, с характерным картавым "р", породившем дежавю. Обернувшись, я увидел ту же француженку с дочкой, что сидели напротив в вагоне. На моих глазах происходило превращение то ли кареты в тыкву, то ли тыквы в карету.

- Я Маша, не узнаёшь? - спросила женщина на чистом русском, с характерным грассированием, и обернувшись к дочери, замершей в недоумении, бросила: Attends-moi une seconde, ch;rie.

Мне уже было не отпереться. Я узнал в этой пополневшей невысокой мадам с несколько оплывшим лицом сокурсницу по университету.

- Привет, Маша, сколько лет, сколько зим!

- Привет Серж! А это Софи, моя дочь, знакомься!

Я кивнул девочке, она молча улыбнулась, и мы зашагали по перрону вместе, обмениваясь обрывочными новостями, накопленными за годы.

Маша учила французский еще в специальной школе, и когда мы познакомились на первом курсе, читала в подлиннике Сартра и Камю. Наверное, это нас и сблизило. Нет, никакого романа не было. Впрочем, хотя она и не отличалась красотой, в ее тогдашней жизни нашлось место многим мужчинам. Она же мечтала уехать во Францию и поступить в Сорбонну. На последнем курсе встретила француза, заметно старше, сделавшего ей предложение. Перед её отъездом мы столкнулись в галерее философского факультета, и я сказал: Аdieu!

Начало этой истории я знал, мне было любопытно узнать продолжение.

Мы блуждали по улочкам старого Антиба, и на блошином рынке я присмотрел себе "Мага" Фаулза на английском, а она какие-то «бабушкины бусы», как с умилением сама их назвала. Поймав взгляд Софи, с любопытством разглядывавшей развал, я спросил, что ей нравится. Маша сказала, что та понимает русский, но говорит только по-французски. Софи указала на белого фарфорового пупса, каких делали еще в конце XIX века: руки и ноги вращались на тонких проволочках, на голове берет, на туловище матроска.

- Да это ж антиквариат! - притворно воскликнул я, узнав цену у пожилой дамы. Но решил все же подарить его Софи на память.

Мы направились к музею Пикассо, но он оказался закрыт. Мы постояли на набережной, глядя, как холодные волны бьются о камни стен, охранявших старый город. Маша вытащила телефон и сказала: «Давайте сфотографируемся». Сначала она сняла нас с Софи на фоне моря. Потом протянула телефон дочке: "Sophie, prends une photo de Serge et moi ensemble." Девочка послушно навела объектив, и мы встали рядом — двое взрослых, которых разделяли двадцать лет, на фоне серого, ноябрьского Лазурного берега.

Неподалеку от замка Гримальди мы сели пообедать в небольшом ресторанчике с каменными сводами. За бокалом молодого божоле я постепенно узнавал от Маши подробности ее французской жизни. С новым мужем первоначально они поселились в Париже. Как мечтала, она поступила в Сорбонну. Слушала там Бадью, Глюксмана и других тогдашних знаменитостей. Потом супруги вернулись в Гренобль, на родину мужа. Французской родне русская невестка пришлась не ко двору. Родилась дочка, Софи. Но даже это не улучшило отношений в семье. Сейчас она сидела за столом, и внешне совсем не походила на мать: черные как смоль волосы, заплетенные в косичку, лицо типичное скорее для Прованса. Разве что в глазах проскальзывало что-то от матери.

- Я сильно скучала по России, по прошлому, - продолжила Маша. Начала пить. Изменяла ему с кем попало (она, что характерно, не называла мужа по имени). Он подал на развод. Суд в итоге отнял у меня дочь. Благополучный отец-француз внушил им больше доверия. Он переехал в Ниццу и снова женился. Здесь у него какой-то бизнес. Я по-прежнему живу в Гренобле, работаю в университетской библиотеке. Вижу Софи только по выходным. Приезжаю из Гренобля, чтоб погулять с ней.

- А в чем дело, что с тобой случилось? - спросил я, желая понять, что сломалось в ней. В России она не пила, была жизнерадостна, казалось, обладала сильным характером.

- Впрочем, можешь не говорить, я не священник, и ты не на исповеди.

- Наверное, я просто не любила этого месье Ф. Любила Францию, хотела здесь жить. Но с ним жить не смогла, - сказала она, глядя в глаза.

Вечерним поездом мы вернулись в Ниццу. Пошли на бульвар Гюго. Пора было вернуть Софи отцу. Смеркалось, тени старых грабов делали улицу ещё темнее. Огромные окна здания в стиле «бель эпок» излучали теплый свет. «Буржуазный квартал», - с нотой презрения произнесла она. Парадная дверь, обрамленная кариатидами, отворилась. На пороге возник респектабельный господин в очках, лицо его скрывала тень. Я ожидал, что экс-супруги подойдут друг к другу, и поздороваются. Но Маша застыла на противоположной стороне бульвара.

Софи обняла её на прощанье, и произнесла: Au revoir maman, au revoir Monsieur Serge!

Затем пошла через дорогу навстречу отцу, и поравнявшись с ним, оглянулась. В руке она крепко сжимала фарфорового пупса.

Я смотрел на Машу. Она вытирала глаза концом цветастого, «русского», платка. Дверь за Софи захлопнулась. Маша повернула ко мне раскисшее от слез лицо и сказала дрогнувшим голосом: пошли куда-нибудь, напьемся.