Избранница. Наваждение 10

… Дорога до аэропорта прошла в молчании. Она смотрела в окно на утреннюю Москву, которая, впрочем, никогда не засыпала.
Суета, спешка, люди с кофе, офисные здания — всё как обычно.
Как обычно в аэропорту её встретила и Милочка. И она так нервно сжимала папку документов, что это было видно за километр:
— Валенсия Михаэльевна, с багажом небольшой перевес. Винилы. Я могу доплатить сейчас или...?
Она тоже тяжко вздохнула.
— А я думала, вы уже.
И Милочка кивнула, разом успокоившись, и полетела по своим делам дальше.
И уже очень скоро их встретила Ибица. Тоже по-своему: жарой, солёным ветром и толпами туристов, которые уже начали заполнять остров — о да, Белый остров готовился к своему звёздному часу, как к своему последнему. Пляжи Playa d'en Bossa тоже были аж усыпаны телами, жаждущими солнца и безумия. Ну а сами клубы?..
О, а эти и вовсе разогревали свои звуковые системы, как атлетов перед марафонами!
На сей раз она должна была дать шоу в Amnesia — том самом храме транса, танцпол которого она просто обожала.
И билеты разошлись за две недели, а на форумах столь же жарко обсуждали её сет.
Интервью в её собственной повестке тоже выстроились прямо-таки в очередь.
Первое — для местного радио. Студия на втором этаже, окна распахнуты, запах моря смешивался с запахом кофе и посреди всего этого релакса — она сама.
В лёгком белом платье — сам бог же велел!..
А ведущий — загорелый парень с идеальной улыбкой и выбеленными зубами — первым же делом взял и спросил:
— So, we heard you're working on a new collab. Can you tell us more about it?
Она на секунду замерла — не ожидала этого вопроса первым, — потом улыбнулась холодно, но вежливо:
— Yeah, it's with a producer from Berlin. Jackie Cunnari. Very experimental, very raw. We've already worked together in a studio in Berlin and… Yeah, I think it's gonna be really special.
Он кивнул, удовлетворённый, и они продолжили — о музыке, о клубной сцене, о том, как Ибица менялась, но оставалась верна себе...
Когда интервью закончилось и она вышла из студии, Лолка ждала её с сигаретой и ехидным взглядом:
— «Very experimental, very raw». Серьёзно???
— А что не так? — усмехнулась она.
— Да ничего. Просто ты так по-журнальному это сказала, что я чуть не поперхнулась. Как будто ты уже десять лет на обложках Mixmag.
Они рассмеялись — и напряжение отпустило.
… Шоу в Amnesia…
Да, оно было огненным. Она играла четыре часа подряд — гипнотические петли, транcовые арпеджио, вокалы, которые звучали как заклинания…
И сама толпа — она её просто не отпускала!..
Впрочем, ей и самой очень нравилось петлять во всех этих музыкальных дебрях. И вообще петлять так здесь, на Ибице — это ж и правда сам бог велел! Так что…
О да, свет стробоскопов резал пространство на куски, басы били в грудь, и всё лишнее — развод, Эрвин, суды, вопросы «что дальше» — просто растворялось в этом коллективном трансе!..
… После шоу они сидели на афтерпати одного из местных диджеев — она, Лолли и ещё несколько их коллег. Дышали сосновой хвоей, пили сангрию из пластиковых стаканчиков и смотрели, как над морем медленно разливался рассвет, — сначала фиолетовый, потом розовый, потом золотой…
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера:
«Привет. Я Френетико, тот самый диджей из Барселоны. Ты сказала "может, в следующий раз". Может, сегодня и будет этот следующий раз?»
А она лишь усмехнулась и… удалила это сообщение.
— Кто там? — спросила Лолка, заметив её улыбку.
— Никто.
— Врёшь!
— Ну… почти никто.
— Аликс!
А она просто показала ей кончик языка:
— Ну серьёзно! Удалила. Потому что я ещё не совсем свободна.
Лолка же лишь фыркнула:
— Дура… А вообще? — вдруг сказала она, тоже пялясь на горизонт, а потом и вовсе пропела: —  Don't worry 'bout a thing, сause every little thing gonna be all right…
Ух ты…
Надо же — сам Боб Марли!
Она посмотрела на подругу, потом на море, потом на солнце, которое поднималось над водой — как обещание нового дня и…
Ну право же — «проснувшись утром ранним и радуясь первым лучам солнца, три маленькие птички у моего порога поют сладкие песни — так искренне, так чисто!..»
— Yeah, — тихо улыбнувшись, согласилась и она. — I think so too.
… А вот в Лондоне их ждала сухая встреча с лейблом — обсуждение нового альбома, контракты, планы на следующий год.
Шурик прилетел туда же, и теперь они втроём сидели в офисе звукозаписывающей компании — стеклянные стены, кофемашина, постеры с артистами лейбла. Продюсер в очках монотонно рассказывал о «стратегии продвижения» и «таргетировании аудитории»…
О Боже…
Она кивала, делала вид, что слушает, но мысли были далеко. Даже от самого Лондона, серого, вечно спешащего и, как обычно, мокнувшего за окном под привычным дождём.
Просто потому что в телефоне зрела настоящая мина замедленного действия: смска от Робчика.
Короткая, но предельно информативная — именно так он и любил.
«Получил результаты. Отрицательные»
Чувств своих она пока не понимала, но…
Да, ближе под вечер она всё же погуляла. Одна.
Мимо Темзы. Мимо освещённых мостов. Мимо уличных музыкантов, играющих на скрипке что-то печальное.
Зашла в маленькое кафе на углу, заказала как положено, Эрл Грей и села у окна, глядя на прохожих и...
Нет, её никто не узнавал. Никто не спрашивал её про музыку, про турне, про личную жизнь.
Она была просто женщиной в кафе.
Телефон тоже лежал на столе экраном вниз. И смска от Робчика была всё ещё там, в папке "Входящие". Как приговор. Или наоборот — как помилование.
«Получил результаты. Отрицательные».
И она почему-то знала, что так и будет. Полгода — достаточный срок, чтобы понять: раз они больше не касались друг друга: ни руками, ни губами, ни уж тем более телами — все риски, скорее всего, были купированы.
Для него.
Для неё же эта испанская стоматология с её нестерильным инструментом стала приговором, ибо анализ крови через два месяца после того визита был положительный — гепатит С.
Сначала она не поверила, сдала ещё один — а там он же. Вирус.
И, конечно же, она помнила, как сказала ему об этом: сухо, по-деловому, как будто обсуждала контракт с лейблом.
"Тебе тоже надо сдать кровь. Я настаиваю".
А он молчал. Потом кивнул. И ушёл.
Потом пришёл назад, конечно, и запел эту жуткую песню: «Мне всё равно. Я люблю тебя. Ты нужна мне любая».
И снова был вышвырнут за дверь.
А потом снова. И снова.
А потом начались и они — измены. Одна за другой. Как будто он пытался доказать себе, что…
Да, что он всё ещё мог что-то решать и на что влиять.
И совершенно напрасно — на сей раз решала она.
И вот…
Она медленно помешала чай, глядя на пар, который поднимался над чашкой. Отрицательный результат — это очень хорошо. Правда.
Он не заразился.
Он свободен.
А она?
Да, она сидела в этом кафе: одна. С телефоном, который молчал. С болезнью, которая никуда уже не денется. С карьерой, которая летела, сшибая на своём пути всё, что видела, — и с жизнью, которая рассыпалась на куски.
Официантка принесла счёт, и она, молча расплатившись, оставила щедрые чаевые и вышла на улицу.
Дождь усилился, но зонт она не открывала — пусть льёт.
Чай, не сахарная.
К тому же в машине её уже ждали Шурик и Лолка; их силуэты за стеклом — пригляделась она — казались чем-то далёким и почти нереальным, как кадры из чужого фильма.
Она глубоко, чувствуя, как холодные капли стекают по шее, вдохнула сырой лондонский воздух — и снова решительно шагнула навстречу своему идеальному, выверенному и абсолютно лживому будущему, которое именно сейчас должно было трансформироваться в интервью для журнала Mixmag.
Большая статья, фотосессия, всё по-взрослому.
Студия тоже была залита холодным, профессиональным светом, который выхватывал каждую деталь её образа: рыжие волосы, бледную кожу…
И сам фотограф, эксцентричный тип с диким запахом табака, сходу попросил её «быть естественной».
Be natural.
Забавно.
Вот она и рассмеялась — коротко и сухо, а потом так же глухо буркнула:
— I don't even remember what does it mean.
А потом он просто включил какой-то медленный, обволакивающий трип-хоп, и она наконец расслабилась. Перестала контролировать каждый изгиб плеча и просто позволила себе быть и…
Да, съёмка получилась неожиданно хорошей: на снимках она выглядела не как диджей-звезда, а как…
Ну да, — хмурилась она, скролля эти фотки снова, — совсем как хрупкий механизм, который не просто работал на пределе своих возможностей, но даже привык к этому.
И уже поздно вечером они все забились в какой-то тесный лондонский паб, где пахло жареным мясом и пивом.
В её же кружке вместо пива стыл крепкий чай, от которого всё ещё шёл густой пар. Рядом — синнабон, тонувший в сливочном соусе…
— Знаешь, — вдруг сказала Лолка, глядя на неё сквозь полумрак, — я горжусь тобой.
Она подняла бровь:
— За что?
— За то, что ты не сломалась. Многие бы на твоём месте… ну, ты понимаешь. А ты просто берёшь и прёшь вперёд, как танк.
Она замолчала и, глядя на пар, поднимавшийся от кружки, чувствовала, как внутри вновь зашевелилось то самое — холодное и тихое — знание: вирус прямо сейчас вёл в ней свою невидимую экспансию, и никакая внешняя стойкость не могла его остановить.
— Ты правда думаешь, что я не сломалась? — тихо спросила она.
И Лолка уверенно кивнула:
— Абсолютно. Ты сейчас на пике и… Да, сейчас ты просто монстр какой-то. Не понимаю, как ты это держишь.
Она едва заметно улыбнулась, потому что эта Лолкина уверенность была почти болезненной.
— Я не даю себе времени подумать об этом, — произнесла она.
— Это тоже вариант, — кивнула Лолка. — Главное, что работает.
А она просто сделала глоток чая, осознавая: эта её стойкость была всего лишь безупречной имитацией, но теперь даже эта игра в «нормальность» вкупе с виртуозной мимикрией, и вовсе ставшей самым успешным проектом в её жизни, начали давать сбой.
Переставала работать даже музыка!..
О да, даже она — этот единственный фильтр, единственная стена между ней и осознанием того, что внутри поселился тихий, невидимый убийца, медленно переваривавший её жизнь.
А теперь даже её звуки больше не вытесняли страх. Теперь внутри неё отстукивал совсем другой метроном — холодный, неумолимый, равнодушно отсчитывавший время до точки обвала…
Но пока она просто смотрела в свою чашку и задавалась одним-единственным вопросом: так сколько же времени у неё ещё осталось до того момента, когда даже музыка перестанет её спасать?..
Ибо, судя по тому, что и этот — последний — рубеж начал рушиться, времени у неё и впрямь почти не оставалось.
… Зато был Токио.
И был этот Токио совсем другим миром!..
Причём, прилетела она сюда одна — Лолка осталась в Европе, Шурик улетел назад в Москву — к Милочке, которая совсем потерялась в бумажной волоките…
В аэропорту Нарита её сумки просветили дважды. Таможенник — пожилой мужчина с усталым лицом — достал из ручной её клади тяжёлый пластиковый кейс — чёрный, с защёлками, весом килограммов семь. Открыл, увидел ряды CD в прозрачных конвертах, покрутил на свету один диск с подписью маркером "Promo — Sasha", положил обратно. Достал айпод и, покрутив его в руках тоже, положил обратно. Потом вытащил пачку визиток, паспорт, блокнот…
Она же просто стояла, стараясь не показывать, как устала. Перелёт длился одиннадцать часов, и последние два она провела, уткнувшись лбом в иллюминатор и пытаясь унять тупую панику: клаустрофобия на высоте одиннадцать тыщ метров — это вам не хухры-мухры.
Ну и собственный запрет на препараты — тоже, но она так решила: никаких препаратов, ибо…
Да, транки стабилизировали поверхность, но после провоцировали жуткую депрессию, а ей так было нельзя, ибо впереди летний сезон — и ей нужно было срочно входить в строй. Она должна была держаться. Во что бы то ни стало. И желательно без доз.
И сам интерферон, по словам врача, вызывал депрессии неменьшие, посему…
Да, от него она тоже отказалась, раз и вирусная нагрузка пока позволяла…
Она вздрогнула и, вдруг очнувшись, узрела: таможенник активно, жестами, слал её дальше, а она…
Да, порой она действительно просто выключалась.
Она вышла в зал прилёта, где её должен был ждать японский промоутер, и здесь всё оказалось проще некуда — этого мужчину средних лет в безупречном костюме, который держал табличку с её именем, напечатанным латиницей и иероглифами, было видно ещё издалека.
Сам мужик оказался очень вежливым и говорил на идеальном английском — тоже красота. Только в машине она почти не разговаривала. Смотрела в окно на ночной Токио — небоскрёбы, неон, бесконечные ряды вендинговых автоматов, светящихся синим и красным…
Что ж, этот город тоже жил своей жизнью: миллионы огней, миллионы людей, и она — одна среди них.
… В холле отеля, куда она медленно вошла, было тихо, почти торжественно. Стойка регистрации из тёмного дерева. На стене — икебана в минималистичной вазе…
Администратор — молодая женщина в строгом костюме — говорила по-английски медленно, старательно выговаривая каждое слово.
Кивая и чувствуя, как усталость наваливалась прямо волнами, она старательно подписывала бумаги, взглядом выхватив и самое основное: в углу холла стоял стационарный компьютер — единственный способ проверить почту, если понадобится, потому что Wi-Fi в номерах просто не было.
И номер ей достался минималистичным, почти аскетичным: белые стены, низкая кровать с белоснежным постельным бельём, окно с видом на небоскрёбы, светящиеся неоном…
Она аккуратно поставила свой кейс на пол, стянула куртку, легла на кровать, не раздеваясь.
Надо же.
Первый раз за три недели — совсем одна.
Не было Лолли. Не было команды. Не было интервью, перелётов, шоу, суеты.
Только она и тишина…
И это было страшно.
Потому что — о да — в тишине начинали возвращаться мысли.
Об Эрвине. О том, как он смотрел на неё в зале суда — не со злостью, а с какой-то усталой нежностью.
О его словах: «Ты всегда умела уходить красиво».
О том, что она действительно ушла. И…
Что теперь?..
Она встрепенулась.
Как что?
Лишь мысли о том, что тогда сказал ей врач: «Пока можешь не волноваться. Но если почувствуешь слабость, тошноту, головокружение — сразу звони».
А она не звонила.
Потому что летний сезон не ждал.
Потому что контракты подписаны.
Потому что если она остановится — её забудут…
Она снова закрыла глаза, пытаясь заснуть, но сон не шёл.
Только мысли. И тишина…
Прервавшаяся стуком — привезли и сам её багаж…
… Шоу в Токио было в клубе Womb — культовом месте с невероятной акустикой, четырьмя этажами и танцполом, который вмещал полторы тысячи человек.
Она приехала туда за два часа до начала, чтобы прослушать звук.
Клуб был пуст. Только техники, настраивающие свет, и саунд-инженер — японец лет сорока, в чёрной футболке и наушниках на шее. Он показал ей пульт с двумя вертушками Technics для винила и мило улыбнулся.
Она кивнула в ответ.
Когда он ушёл, она села за пульт, положила руки на диски. Почувствовала знакомую дрожь — не волнение, а что-то… другое.
Усталость?
Или даже страх.
Она включила трек — Sasha "Xpander" — и закрыла глаза.
Звук пошёл волнами, заполняя пространство. Она дышала в такт, считая удары, пытаясь поймать момент, когда башка просто перестанет ныть и включится автопилот…
Где-то на втором треке — включился.
… Сама толпа пришла ближе к полуночи.
И японская публика не кричала, не махала руками — она слушала. Танцевала молча, сосредоточенно, словно медитировала под музыку.
Сама она стояла за пультом, глядя на море голов внизу, и чувствовала, как что-то внутри опять распрямлялось…
Здесь она опять была не Валенсией Михаэльевной. Она не была разведённой женой. И больной она тоже не была.
Здесь и сейчас она была лишь им — звуком.
… Шёл уже третий час сета, и мешала она треки уже в полном потоке…
Но руки вдруг…
Да, они отяжелели. Казалось, что даже пульт поплыл….
Она зажмурилась, считая удары — раз, два, три, четыре — и…
Да, вдруг поняла, что не слышит бас. Только высокие частоты, пищащие, как в ушах после взрыва.
«Интересно, а если я сейчас просто упаду, это будет… драма или… просто скандал?»
И тот, и другой вариант были неприемлемы, поэтому теперь она просто дышала. Изо всех сил! Полной грудью!..
И...
Нет, толпа ничего не заметила.
А она стояла над ними, бледная, с дрожащими руками, и крутила диски так, словно от этого зависела сама её жизнь!..
Впрочем, так оно и было — она жизненно зависела от всего этого процесса…
… После шоу она вернулась в отель, заказала room service, а когда ей принесли её суши с лососем, тунцом и угрём и зелёный чай в белом чайнике, она села прямо у окна, глядя на ночной Токио.
Что ж, этот город тоже не спал.
Эти миллионы огней внизу, они были как звёзды, упавшие на землю…
Устав тупо втыкать, она пальцами, напрочь проигнорировав палочки, взяла ролл с лососем, положила его в рот и…
Да, опять не почувствовала ничего — ни васаби, ни имбиря…
Как странно — язык словно онемел.
Так она и сидела: механически жуя и равнодушно глядя на потрясающую панораму огней ночного Токио.
Экран её смартфона тоже светился. SMS-кой от Грачёва:
«Валенсия Михаэльевна, через три дня решение вступит в силу. Прошу подтвердить, что вы готовы получить свидетельство о расторжении брака».
Она долго смотрела и на это сообщение. Потом перечитала. Потом набрала ответ: «ну слава яйцам».
И, конечно же, стёрла. Набрала снова…
«Готова».
И нажала «Отправить».
Смартфон завибрировал — сообщение ушло.
Она положила его на стол экраном вниз и больше не смотрела.
За окном Токио тоже продолжал равнодушно гореть миллионами огней, лишь подчёркивая, как внутри что-то тихо ломалось.
«Если я не остановлюсь — я умру. Если остановлюсь — меня не просто забудут. Меня раздавят»...
Третьего не дано.
Теперь оставалось лишь решить, какой именно финал будет для неё более эстетичным и…
Да, она взяла ещё один ролл, обмакнула в соевый соус, сверху набрала васаби. Побольше — авось пробьёт!..
Положила в рот. Пожевала — так, лишь какие-то отголоски вкуса. Проглотила. Взяла следующий — то же самое.
Именно так, наверное, и ели на поминках после похорон — потому что надо, а не потому что хочется.
Да уж.
Интересно, а когда это вообще началось? Вчера? Неделю назад? Или…
По спине опять пробежал холодок, потому что это было правдой: она в последние месяцы уже просто не замечала, что ела на автомате — в самолётах, гримёрках, отельных номерах, ибо вся эта еда — самая разная и очень вкусная! — была уже просто функцией. Как сон. Как дыхание, но…
Да, а когда она в последний раз ела, потому что хотела, а не потому что надо?..
Ответа не было. Был лишь страх — холодный, липкий.
Как этот самый рис, который она вдруг еле-еле смогла проглотить. Этот жуткий комок застрял где-то посередине, и она замерла, сжав челюсти.
Дышать.
Просто дышать.
Проглотить.
Она заставила себя сделать ещё один глоток чая — и рис наконец провалился вниз, оставив в горле неприятное царапающее ощущение
Следом же поднялась волна отвращения — всё. Больше она наверняка не проглотит и кусочка…
Но она всё же посмотрела на тарелку. Там ещё оставалась половина — красивая, дорогая, правильная!..
Но она действительно больше не могла. Даже через "надо".
Посему она просто отодвинула от себя тарелку и встала. Нужно в душ. И срочно.
Стереть все следы. Стереть все последствия.