Драка на свадьбе...

Альтернативная история рассказа "Гойя":

Время перевалило за три часа ночи. Раньше Георгий в время либо спал прямо в туфлях на диване после очередного загула «по случаю», либо шумно, с широкой улыбкой требовал у случайных гостей продолжения праздника. Тогда Ленка плакала, кричала, грозилась уйти — но не уходила.
Теперь всё стало иначе. На кухне, где он любил работать, горела свет. Всё было вымыто до зеркального блеска. Георгий теперь маниакально следил за чистотой. С недавних пор он понял, лучшее успокоительное, это занять чем-то руки. 
Момент истины случился два года назад. Когда полёт и веселье в состоянии опьянения сменились настойчивыми мыслями о смерти, Георгий принял решение: больше ни капли. Далось оно не сразу…
Окружающие, особенно его красавица-жена, актриса Елена, поначалу ликовали. Ей казалось, что кошмар кончился. Кошмар действительно кончился и сменился покоем.
Они не знали, что вместе с алкоголем их коллега и муж лишился амортизатора между своей сверхчувствительной кожей и грубым миром. Без привычного допинга мир стал невыносимо резким, громким и ранящим. Раньше Георгий не без оснований считался гением легкого слога и душой компании. Он писал на коленке, в полупьяном угаре, фонтанируя образами. 
В коридоре зашуршало. Елена сбросила туфли — одна из них небрежно упала набок. Раньше Георгий бы этого и не заметил, но теперь он сразу перевел взгляд на сиротливо лежащую туфлю. Его брови едва заметно дрогнули от раздражения, но он смолчал.
Елена прошла на кухню, шурша вечерним платьем. От неё тонко пахло табачным дымом, вином и чужим успехом.
— Не спишь? — Елена прислонилась к косяку, скрестив руки на груди. — У Эдмонда банкет после премьеры. Все тебя спрашивали. «Где Жорка, куда пропал наш любимый драматург…»  Я сказала, что ты занят. Работаешь.
Она заметила в прихожей грязные кеды.
— Опять до посинения на стадионе бегал? — в её голосе послышался надрыв. Ей до боли, до крика не хватало его прежнего взгляда — пускай мутного, пускай злого, но живого. — Ну скажи хоть слово! Закричи, что я поздно пришла и от меня пахнет коньяком!
Георгий медленно поднял на неё глаза. В них не было ни гнева, ни ревности — только бесконечная усталость человека, который из последних сил держится за перекладину над пропастью.
— Зачем? — тихо спросил он. Его голос прозвучал удивительно ровно, без единой вибрации. — Человек не замечает того, к чему он равнодушен. Любовь, раздражение, злость — это всё проявление чувств. Как драка или свадьба. 
Елена замерла. Эти слова ударили её сильнее, чем пощёчина. 
— Или драка на свадьбе... – она вспомнила, как он с кулаками кинулся на оператора после ЗАГСа.
Елена шагнула к нему, вглядываясь в его застывшее лицо:
 — Спрятался в свою келью, как в гроб. Да ты уже мертв. А противно тебе потому, что я еще живая.
Георгий встал и налил себе чаю. После вернулся к столу, но не сел, а лишь коснулся пальцами полированной поверхности, словно проверяя, нет ли пыли.
— Иногда думаю, что отсутствие взаимной любви — не самое худшее, — сказал он, и голос его упал до глухого, почти нерешительного шепота. — Сейчас бы я спивался вместе с тобой. Потом бы, конечно, отпустило. Но было бы слишком поздно. Иногда любовь переживает человека…

В его словах была железная, безупречная логика и это её пугало.

Через три дня Елена уехала в Питер на досъемки картины. Всего на пару дней.
Этого времени вполне хватило. Она стала той самой «дракой на свадьбе», которую он больше не мог себе позволить.
В полдень пришел слесарь —  вчерашний выпускник ФЗУ в промасленной куртке. Парень быстро выбил старую личинку замка и вставил новую — тяжелую, блестящую, с тремя новенькими ключами.
— Готово, хозяин, — сказал слесарь, протягивая ключи. — Теперь никто без твоего ведома не войдет. Надёжно, как в танке.
Георгий расплатился, закрыл за ним дверь и повернул ключ на два оборота. Звук получился сухим и сытым. Щёлк. Чок.
Он вернулся в комнату. Голова с неохотой, но ушла в текст.
Ближе к вечеру в коридоре раздался шорох. Георгий замер, не выпуская карандаша из пальцев.
За дверью послышался легкий стук каблуков — Елена вернулась раньше. Вот она вставила ключ в замочную скважину. Ключ вошел, но не повернулся. Она попробовала еще раз. Раздался металлический скрежет.
— Жора? — позвала она из-за двери. Голос её через толстую дубовую дверь прозвучал тонко, по-детски. — Жорка, открой. Ты заперся, что ли?
Георгий сидел неподвижно. Его сердце колотилось, но рука, державшая карандаш, оставалась неподвижной.
За дверью задергали ручку. Сначала удивленно, потом сильнее.
— Жора! Это не смешно! Открой! Я устала с поезда! Жора!
Послышался глухой удар — она стукнула в дверь кулаком, потом сумкой и носком туфля Она что-то кричала, её голос срывался на плач, она умоляла, злилась, ломала ногти о крашеное дерево. Это была та самая «драка на свадьбе», живая, яростная, хаотичная жизнь, которая пыталась прорваться к нему.
Георгий закрыл глаза. Он знал: если он сейчас откроет, она заплачет, он обнимет её, почувствует запах её духов, а после они неизбежно откроют бутылку, чтобы заглушить этот кошмар. И всё начнется сначала.

За дверью всё стихло. Должно быть, Елена села на чемодан прямо на лестничной клетке или пошла вниз, к автомату, звонить друзьям. В квартире воцарилась тишина. Георгий вернулся к работе.