Круизёры

Эпизод 1

Теплоход жарился на солнце, подставляя ему свои белые с голубым борта. Вокруг причала проносились чайки, крича друг на друга, как бабки на базаре. Круиз этот был запланирован ещё во время новогодних праздников, между салатом и шампанским. Вообще-то я не был любителем водных увеселений, но фото каюты, природы и желание поменять обстановку сделали своё дело. И я с нетерпением ждал его начала, поэтому прибыл пораньше и уже стоял на палубе, наблюдая за происходящим. Я наблюдал, делая небольшие заметки, которые потом и записал. Как мог.
У трапа скопилось уже много народа, который под марши с корабля суетился на берегу, вытаскивая билеты и показывая бдительной охране содержимое сумок.
Среди них выделялось несколько фигур. Мужик, высокий, с круглым выпирающим пузом, стоящий поодаль от основной очереди, в вязаной лёгкой шапочке болотного цвета. Он прогуливался по набережной подбоченясь, всем своим видом показывая, что он не такой, как все. К нему сразу приклеилась кличка «Солёный». Ну, в смысле, бывалый круизёр. Его жена, высокая женщина с пучком волос, собранным на затылке, покорно стояла в очереди, двигая крупный семейный чемодан. Солёный, подставляя лицо солнцу, улыбался, предвкушая забытые сухопутной жизнью прелести круиза.
За женой Солёного пристроились два мужика со спортивными сумками. Один — лысый, плотный, низкий, на кривых ножках, как будто соструганный из старого корявого пня. Его практически лишённая шеи голова вросла в плечи и начиналась прямо от покатой груди. Лицо было красноватым, немного отёкшим. Обрамлённые мешками глаза смотрели на мир мутновато, его полные губы то и дело раскрывались, демонстрируя неровные зубы с щелью посередине. Он был в обтягивающем коренастую фигуру тренировочном костюме, который был чуть тесноват, так что казалось — вот-вот треснет, и тело из него тотчас выпрыгнет. Почему-то я назвал его Папуас. Видимо, он мне напомнил тропический лес с лианами, переплетающими стволы вековых деревьев.
С ним был второй, повыше, крепкий, как дуб, с массивной седой головой, на которой выделялись короткий мясистый нос и почти квадратный подбородок. Он был в панаме и непонятного серо-зелёного цвета мятом костюме из свободной рубахи и штанов. На рубахе было большими буквами написано по-английски «no Balenciaga», будто кто-то мог подумать, что этот китайский пижамный комплект хоть как-то относится к модному дизайнерскому бренду. Я его прозвал Аборигеном. Он был каким-то тутошним, местным, как старый крепкий соседский некрашеный сарай, который был всегда и будет всегда. С облупившейся краской. Натуральный, с тяжёлым мощным фундаментом. В общем, Абориген.
Папуас и Абориген стояли молча, лишь иногда перебрасываясь редкими фразами. Папуас вытирал пот на затылке, а Абориген с любопытством обозревал корабль.
За ними стояли они.
Когда они зашли на корабль, стоявшие в очереди толстозадые тёти почтительно расступились, и мне показалось, что сам корабль накренился на тот борт, по которому они ступили на палубу. Не от тяжести, нет — от уважения. В неком приветствии, таком нелепом поклоне, чтобы легче им было зайти... нет, не зайти. Взайти — это более мощно. Они шли не одни, они несли с собой эту землю, леса и поля со всей её необъятностью.
Это были три женщины. Одна постарше и две помладше. Своим объёмом и ростом они сразу вызвали во мне уважение.
Вот она, Родина-Тире-Матушка.
Так я и стал их называть про себя. Родина, Тире и Матушка. Причём Родина и Тире менялись местами, потому что я их путал. А Матушка была постарше, и с ней проблем не было.
Они все зашли на борт и растворились в своих каютах, перебирая вещи под музыку старинного марша, под который далёкие их предки уходили в дальние походы. Тум-турум-турум-пум-пум... гремела музыка.
По корабельному радио объявили благодарность за выбранный маршрут и стали перечислять мероприятия, на которые организаторы круиза зазывали отдыхающих.
Выбор был. Туристам предлагалось выбирать: занятия йогой, мастер-класс по лепке и другие занимательные кружки. Я выбрал творческий вечер автора-исполнителя Алексея Морякова. Кто он такой, я не имел ни малейшего понятия, но слова «Вечер» и «Творческий» меня привлекли больше, чем кружок йоги или лепки.
Наконец, переодевшись в летнее и лёгкое, отдыхающие вышли из своих кают для исследования нового места обетования — на корму, ощутить лёгкий бриз и увидеть удаляющийся берег. Кораблю было уже около пятидесяти лет, из коих первую половину он ходил под австрийским флагом по Дунаю, катая австрийских пенсионеров. Другую половину — у нас, катая бизнесменов, жён, любовниц и тёщ, всех, кто мог себе позволить потратить круглую сумму на десятидневный маршрут. Несмотря на солидный возраст, корабль выглядел, как пожилая дама после пластических операций, и если не присматриваться, то придраться особо было не к чему.
Папуас вышел в синих спортивных трусах и, облокотившись на перила, вдохнул речной свежий воздух, приправленный запахом солярки, железа и ещё чего-то неуловимого, но знакомого.
К нему сзади подошёл Абориген. Он был в рубашке с коротким рукавом в клеточку навыпуск и прежних штанах. Он протянул фляжку.
— Накатим? — предложил он, с надеждой смотря на Папуаса. Его голос был низкий, с хрипотцой.
— Глотошек, — кивнул Папуас, немного мягко пришептывая.
— Ага, — сказал Абориген. — По маленькой. Для поднятия тонуса. За начало отдыха.
Солёный в это время наблюдал за женой, которая распихивала костюмы по вешалкам.
— Свет... Ну ты довольна? — спросил Солёный.
— Я всегда всем довольна, — сказала жена, не поворачиваясь. — Как тебе костюм? — спросила она, крутя вешалку с голубым брючным костюмом.
— Цвет прекрасный, — уныло сказал Солёный. — Ты пока тут похозяйничай, а я сейчас схожу, гляну, чего и как... — и он, не ожидая ответа, щёлкнул замком и вышел. — Я скоро.
И он ступил на палубу.
— Ну что, пойдём в каюту? — предложил Папуас Аборигену — Вещи разберём.
В это время они заметили высокую пузатую фигуру Солёного.
— Смотри, это этот хрен с перрона, ну который руки в боки, — кивнув в направлении Солёного, сказал Папуас. — Я этого хрена ещё на перроне сфотографировал.
— Ага, — кивнул Абориген. — У меня вот ситуация была: один инженер вот так у нас по стройке ходил, руки в боки, туда-сюда. Указывал, что делать, где стоять, где не стоять, пока ему на макушку плита не упала.
— И что? Помер?
— Неет. Чуть, в штаны не наложил, — хихикнул Абориген. — Ну, она рядом с его каской просвистела и в лужу. Тот аж присел от страха и неожиданности. С тех пор уже не ходил. — Ухмыльнулся Абориген.

— Ага, — хмыкнул Папуас. — Ходят тут, нос задирают... Пошли в номер.
— Ладно, пойдём, — согласился Абориген, и они друг за другом, гуськом, пошли по палубе к двери.
Солёный стоял, как скала, упёршись в ограждение. Серебристые волны манили его, он представлял берега, стоящих на них женщин, которые машут руками ему. И он в своих грёзах махал им в ответ. Два крепких мужика прошли мимо него, о чём-то разговаривая, и он почувствовал от них лёгкий, едва заметный горький спиртуозный запах.
«Вот же ж люди, уже отдыхать начали, а я тут чаек слушаю», — подумал он. Надо срочно в бар. Мужики скрылись, и Солёный поспешил в бар, пока его Света разбирает вещи.
Папуас и Абориген зашли в свою каюту. По радио объявляли программу на вечер.
— Тут кругом курсы, лепки и шитья... — усмехнулся Папуас. — А что же вечером? Неужели сон?
Голос диктора объявил:
— Вечером на борту состоится концерт Алексея Морякова, автора-исполнителя, лауреата конкурсов шансон года, а после будет дискотека.
— О! Дискотека! — воскликнул Папуас. — Значит, станцуем!
— Да, — обрадовался Абориген, убирая футболки в шкаф. — Надо это... Только кольца обручальные снять. А то ж понимаешь, одно дело — окольцованный, другое дело — свободный. Да и потом оно сохраннее будет.
Корабль дёрнулся, немного покачнулся, и пристань стала медленно удаляться.
— Кажись, отходим, — сказал Абориген.
На берегу остались провожающие и просто зеваки, которые махали вслед кораблю руками.
— Пойдём в бар? Пивка возьмём, лакернём, — предложил Абориген.
— Пивка? Пивка — это можно! — с удовольствием крякнул Папуас.

Эпизод 2

Корабль разрезал тёмную воду, и она вспененными барашками волн расходилась в стороны. По берегам реки стояли  леса, в которых смешивались все оттенки зелёного. На залысинах пляжей виднелись палатки с отдыхающими. Где-то дымился костёр. На высоких берегах стояли домики, смотрящие окнами на реку, по которой были разбросаны одинокие лодки то ли рыбаков, то ли любителей одиночества. Изредка слышался звук мотора, и мимо корабля проносился катер со смеющимися на борту.
Солёный открыл дверь и вошёл в бар.
Он подошёл к стойке и внимательно покрутил в руках меню.
— Что желаете? — участливо спросил бармен, молодой парень с аккуратной бородкой. — Может, коктейль?
— Коктейли — бабское дело, — философски произнёс Солёный.
— Водочки, коньячку, вискарика? — участливо предложил бармен.
— Уже теплее, — улыбнулся Солёный. — Коньяк хороший?
— Конечно. Есть Дербент, Крувуазье...
— Крувуазье — ваш клоповник, — сказал Солёный. — Давай наш Дербент. Дерябну сотку для разогрева.
— Садитесь, — предложил бармен.
Солёный сел в центре, у панорамного стекла, через которое были видны трепыхающийся на ветру флажок и закат.
Через несколько минут бармен поставил перед Солёным рюмку со светло-коричневым напитком и на блюдечке — тонко порезанные дольки лимона и шпажку.
Солёный поднял рюмку, покрутил её в пальцах, вдохнул коньячный дух. Одобрительно кивнул и только поднёс рюмку к губам, как дверь бара с шумом распахнулась.
В бар вошли Папуас и Абориген. Папуас был в синих спортивных шортах до колен, Абориген — в клетчатой рубахе навыпуск. Они были шумны и довольны.
— Пивка! — с порога объявил Папуас, будто команду дал. — Две! Большие!
Бармен сразу засуетился, и вскоре перед ними стояли две янтарно-пенные кружки. Мужики их взяли и уселись за столик — буквально в двух шагах от Солёного. Тот покосился на них, но промолчал.
— А я ему говорю: ты, Серёга, дурак! — громыхнул Папуас, даже не думая понижать голос. — Дурак, говорю, и уши у тебя холодные!

Абориген заржал низко, с хрипотцой, замахал рукой и ударил ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. Солёный слегка поморщился. Его рука с рюмкой замерла.
— А он чё? — подхватил Абориген.
— А он глаза таращит и говорит: зато у меня жена красивая. А я ему: дурак ты, Серёга, я ж тебе не про жену, я тебе про уши! Прикинь!
Оба зашлись смехом. Папуас аж закашлялся, вытирая рот ладонью. Солёный сидел с каменным лицом и думал: «Вот же хамы. Никакого понятия. Сидят в трусах, ржут как кони. А ещё, наверняка, считают, что это культурный отдых. Быдло, блин. Вот говорил же я ей: не бери ты этот тур, тут же две категории — дети и эти...»
Он уже хотел было повернуться к мужикам и намекнуть, что, мол, потише, что люди тут культурные... Но пока он прокручивал в голове эту схему, он случайно поднял глаза. По палубе, за стеклом, шли они. Шли — это тоже не то. Они плыли.
Впереди Матушка — старшая, грузная, с высоко поднятой головой, в длинной юбке цвета морской волны. За ней Родина и Тире — две младшие, такие же мощные и необъятные. Юбки их развевал ветер, волосы струились в закатном свете. Они плыли медленно, покачивая бёдрами в такт какой-то неслышной, только им ведомой музыке. Палуба под ними, казалось, прогибалась почтительно, как и тогда, на трапе.
Солёный поймал себя на мысли, что забыл, о чём он думал до этого. Его раздражение само собой улетучилось.
Папуас замер с открытым ртом, забыв о пиве. Абориген вытянул шею, привстал, вцепившись взглядом в удаляющиеся фигуры.
Солёный посмотрел на рюмку, на закат за стеклом, на флажок, трепыхающийся на ветру, и одним движением опрокинул коньяк в рот. Залпом. Даже не поморщился. Взял лимон, отправил в рот, раздавил зубами. Кислота освежила.
Он вытер губы салфеткой и впервые за вечер усмехнулся.
Солнце клонилось к закату. Корабельное радио заиграло какую-то мелодию из восьмидесятых, и голос объявил, что ужин готов и отдыхающих ждут в ресторане.
Солёный поставил рюмку и не спеша вышел из бара. За ним поспешили Папуас и Абориген.

И я тоже решил последовать их примеру. Есть-то всем хочется.
При входе в ресторан стояла бригада официантов и официанток, желающая всем доброго вечера и приятного аппетита.
Ну и я тоже ответил им на приветствие, пожелав им того же и тем же самым образом.
Я краем глаза увидел, что Матушка, Тире и Родина все втроём уже сидели за столиком и откушивали лёгкие закуски, стоявшие на столах, запивая их пузыристым шампанским, которое стояло при входе.
За мной важно проследовал Солёный, успевший переодеться в светлое поло и джинсы. Его супруга была в приталенном джинсовом платье. Шла рядом, гордо подняв голову, оценивающе смотря то на зал, то на закуски.
Папуас и Абориген задерживались.
Поплыли официанты, разнося еду. Зазвенели чашки, вилки, ложки. Из динамиков неслась лёгкая, вызывающая аппетит тихая музыка, из больших окон было видно, как мимо в закатном солнце проплывают вдалеке оба берега. И темнеющее небо, расчерченное полосами облаков и парящих высоко птиц. Всё великолепие стихий — земли, и воды, и воздуха.
В ресторан вошли Абориген с Папуасом. По их довольным лицам было видно, что в мире есть счастье, и оно не абстрактно, а конкретно и находится в них. Они сели за столик, на который им указали официанты. За столом уже сидели две колобкого вида, неясного возраста тёти, они сосредоточенно жевали. Короткие стрижки и увесистые драгоценности выдавали в них зажиточность первого уровня.
Вид соседок никак не смутил Аборигена.
— Здрасссьте. Как вам тут? Что дают? — с простодушной хмельной улыбкой спросил он у тёть.
Тёти засуетились и вытащили меню.
Абориген взял меню и представился:
— Дамы, меня, если что, Геннадий зовут. А моего друга — Виктор.
Дамы не шли на контакт, поэтому Абориген-Геннадий стал внимательно изучать меню.
Виктор сидел тихо, улыбаясь, смотрел на закат, будто медитировал.
Солёный ел медленно, не спеша. Наслаждаясь. Чувствовалось, что еда для него — это не просто топливо для продолжения биологического существования. Он эстетствовал. Прищёлкивал языком, закрывал глаза. Вилка, как дирижёрская палочка, командовала индивидуальной симфонией вкусов.
Он сидел прямо, широко расставив ноги. Крепко. За столиком напротив сидели богообразный дедушка и бабушка — седая сухая старушка.
После каждого нового блюда Солёный обращался к ним, произнося будто бы священную фразу:
— М-м-м, вкус отменный! Рекомендую, попробуйте.
Дедушка и бабушка покорно пробовали и молча кивали, как адепты деструктивной секты.
Жена Солёного, Света, была немного отстранена от священнодействия мужа, как человек, который уже познал тайну и презирает стремящихся. У каждого свой путь.
Постучав по микрофону, в центр вышел крашеный блондин — молодцеватый, загорелый, подтянутый. Это был директор круиза Сергей. Он стал рассказывать о достижениях и анонсировать программу круиза, представляя аниматоров, ведущих кружков и других лиц, которые в круизе будут помогать отдыхающим.
Наконец очередь дошла до капитана. В зал вышел средних лет мужчина в белоснежной форменной рубашке и белой фуражке. Он поздравил всех собравшихся с началом незабываемого времени и отметил, что, поскольку мы все находимся на воде, необходимо не просто молиться Николаю Чудотворцу и Божьей Матери. Поскольку есть инструкция, то необходимо её соблюдать: уметь пользоваться спасательным жилетом и свистком для отпугивания акул. Зал загудел. Пошли споры, можно ли свистком отпугивать акул. Мнения разделились: Папуас верил в свисток, тогда как Абориген утверждал, что они ни черта не слышат.
— Гена, акулы у нас не водятся, — захихикал Папуас, — свистком ты только русалок сможешь разве что шугануть.
— Витя, вот всё-таки ты болван, хоть и люблю тебя. Представь: кораблекрушение. Бултыхаешься ты в воде, да там любая щука акулой покажется. А свисток надежду даёт на спасение, что услышат.
Солёный успокаивал паству улыбкой и добрым словом, будто бы он сам своим видом ни одну акулу отпугнул. Света смотрела на него с укором, но молчала. Паства внимала, кивая, пережёвывая тельное, которое давали на ужин. Паства плохо слышала и по этой причине на всё соглашалась.
Ни Родина, ни Тире, ни Матушка в спор не вмешивались — они ели. Наконец ведущий представил звукорежиссёра, автора-исполнителя, лауреата, и многая, и многая... Алексея Морякова, который отвечал за музыкально-развлекательную часть плавания.
Из двери вышел коротко стриженный пожилой человек с большой круглой головой, усталыми глазами, в переливающемся золотыми завитками пиджаке, напоминающем медузу горгону. Взяв бережно микрофон из рук директора, он представился и объявил, что после ужина всех приглашает на свой сольный вечер. В репертуаре будут как его произведения, так и произведения, испытанные временем и закалённые в горниле истории. Будет ещё и восточная тема и сюрприз. Он интриговал, и надо сказать, у него получилось.
Когда наступило время концерта, зал был полон.
Стулья жалостливо скрипели под весом тел и своим возрастом.
Свет в зале погас, и загорелся включённый экран, на котором было изображение Алексея Морякова в его лучшие годы — небритого, в тельняшке и с микрофоном. Подпись под изображением гласила: «Алексей Моряков. Моряк от Бога, автор и исполнитель хитов: "Ты у меня есть", "Без тебя я как в пустыне" и "Налей, налей"». Ничего подобного я, к своему стыду, не слышал.
Здесь были все: и Папуас, одевший по случаю концерта тренировочные штаны, и Абориген, сжимавший в руках небольшую пузатую сумку, и Солёный с женой, и трио Матушка-Тире-и-Родина. И я.
Зазвучали фанфары, и свет зажёгся. Перед нами стоял Алексей Моряков — напомаженный, в белом костюме, из-под которого виднелась тельняшка. Он бодро поприветствовал собравшихся. Микрофон немного фонил, а колонка похрюкивала в такт его словам. Прозвучала первая композиция, приветственная. Автор легко брал высокие ноты и долго их тянул: «Эх, корабль наш, кора-абль! Эх, судьба-река течё-от... Не расстанемся с друзья-ями... Наш любимый теплохо-од», — пел автор, держа микрофон двумя руками, закрывая глаза, задирая голову туда, где на балках болтались, раскачиваясь, воздушные шарики. Когда он закончил, раздались робкие аплодисменты, но это его не смутило. Он стал рассказывать, как в конце девяностых выступал на мероприятии совершенно один, и это его совсем не смутило. Затем Алексей представил следующую песню — весёлую, как он сказал, чтобы мы, зрители, ощутили прилив радости. Фонограмма заиграла быструю мелодию, а Алексей стал приплясывать, подпрыгивать, изображая рок-н-ролл. Песня была про любовь. Про быструю любовь. Автор выбрасывал коленца, твистил. В конце чуть не сел на поперечный шпагат, но, ко всеобщей радости, успел сесть только в половину. Тут, на наше счастье, музыка смолкла, и Алексей, радостно улыбаясь, улыбкой счастливого человека поклонился. Зрители, счастливые от того, что всё закончилось хорошо, бурно зааплодировали. Аудитория была повержена и взята в оборот. Теперь все песни и номера принимались на ура. После пары лирических композиций Алексей объявил первый сюрприз: восточный танец.

— Это наша Шахерезада, — объявил он. — Встречайте, Наталия Варр, лауреат конкурса в Дубае!
По залу пролетел лёгкий шёпот. Свет погас, и воздух заполнился запахом восточных специй и ритмичных звуков барабанов. Через весь зал прошуршала маленькая худая тёмненькая танцовщица в блёстках. С головным убором в форме кувшина.
Танец начался. Бёдра танцовщицы взлетали, платье переливалось блёстками, руки перебирали воздух, прогибая спину глубоко назад.
Папуас, Абориген и Солёный смотрели на танцовщицу не мигая, с каким-то первобытным восторгом, очищенным от шелухи цивилизации.
Жена Солёного, Света, — с интересом, пытаясь сопоставить себя с ней.
Матушка, Тире и Родина сидели молча, не улыбаясь, не оценивая, не завидуя. Они были холодны и возвышались, как скалы над неспокойным, снующим, суетливым морем. Они только сильнее вдавили спины в спинки стульев, образовав монолит. Бетон. Основу бытия.
— А теперь, — сказал Алексей, — когда зрители отхлопали и последние блёстки скрылись за дверями. Я рад представить вашему вниманию неподражаемую Флору, звезду, не побоюсь этого словашансона. Встречайте.
Из-за ширмы вышла средних лет дама с тяжёлым, помятым годами лицом в брючном костюме и поклонилась.
— Поприветствуйте её.
Люди хлопали, но бьюсь об заклад, что никто не знал её творчества, как и я.
Флора поклонилась.
— Многие меня спрашивают, — сказала она, поднеся микрофон к губам, — что нужно делать, чтобы писать песни. Скажу, я много об этом думала. Конечно, нужен талант, конечно, нужно трудолюбие, но ничего не будет без любви. — Она вскинула голову и посмотрела в зал. — Ничего не будет без вашей любви.
Тут даже я почувствовал гордость сопричастия к творчеству Флоры, хоть никакого понятия о нём не имел.
Она запела громко. Слов я не понимал, слова были не наши. Она лихо брала высокие ноты, потом резко низкие и переходила на хрип. Это скорее походило на камлание, на шаманскую песню. Красиво. Очень красиво. Первобытный ритм, страсть, огонь будто ожил и принял форму песни.

Когда она закончила, наступила тишина. Каждый думал о своём, о важном, о главном, о том, что всегда с тобой, но ты не всегда понимаешь это.
Наконец зал захлопал. Сначала Солёный, робко, как бы стесняясь, потом Папуас и Абориген, толстые тётки, я и наконец сподобилась Матушка. Я посмотрел на неё, и мне показалось, на её лице слёзы.
Флора поклонилась и ушла.
А Алексей объявил, что концерт окончен. И через десять минут он ждёт отдыхающих на дискотеке — мелодии и ритмы зарубежной эстрады.
— Пошли, ещё по стопятьдесят успеем тяпнуть, — прошептал Абориген. И они с Папуасом поспешили в свой номер.
Дискотека началась с хитов группы АББА. Алексей колдовал над пультом, всё время увеличивая или уменьшая тона. Абба переходила в Бони М. А затем пробил час Ю. Антонова.
Под его хиты уже никто не мог устоять: ни Солёный, который только что принял на грудь очередную порцию коньяка «Дербент», пока Света была в номере, ни Папуас с Аборигеном, раскрасневшиеся от плясок под Бони М. Улыбались Антонову, словно старому знакомому.
Даже Тире и Родина не смогли усидеть. Они встали и, плавно покачиваясь, проплыли мимо ошалевших от музыки мужиков. И стали медленно, ритмично, шевеля бёдрами, раскачиваться из стороны в сторону.
— Ну давай, — подбодрил Папуас Аборигена.
— Что давать?
— Подкатывай, зря чтоль обручалку снял, — усмехнулся Папуас.
Абориген опешил и притормозил:
— Я же не про это, я же чтобы не потерять.
— А-а, понятно, — усмехнулся Папуас. — А то я подумал, что ты и в этом сечёшь.
— Секу! Чего не веришь? — вспыхнул Абориген.
— Верю, верю, — улыбаясь, сказал Папуас. — Давай чтоль накатим, настроение отличное, надо закрепить.
— И то правда.
Они направились в каюту, и тут им навстречу вышел Солёный, держа в руках поднос с коктейлем для Светланы. Неловким движением Папуас опрокинул поднос, и всё содержимое оказалось на светлых брюках Солёного. Танцующие остановились и стали внимательно наблюдать за развитием ситуации.

— Е-ё! — успел лишь пробормотать Солёный, видя, как штаны темнеют в самом неподходящем месте.
— Прости, мужик, — добродушно сказал Папуас и достал носовой платок, пытаясь протереть брюки Солёного и хоть чем-то искупить свою нелепую неловкость. Понимая, что сейчас будет ор и ругательства, в лучшем случае, а в худшем — драка.
Солёный отстранил руку. Он посмотрел на брюки, на Папуаса, на Аборигена, смерил взглядом притихших танцоров и криво улыбнулся.
— Посуда бьётся к счастью, а Светкин коктейль... — Он почесал затылок. — А Светкин коктейль — к хорошей погоде.
Он хлопнул по плечу Папуаса:
— Всё нормально. Ну, сел в лужу, с кем не бывает? — хохотнул Солёный. — Штаны-то высохнут. Главное, чтобы человек был хороший.
— Ну тогда с меня коктейль, — сказал Папуас. — Свете, ну компенсировать.
— И бутылка, — сказал Абориген. — За знакомство. Так сказать, чтобы закрепить.
И мир, покачивающийся на речных волнах, стал чуть-чуть лучше. Проще и добрее.
Солёный, чьи брюки стремительно стали подсыхать, махнул рукой на формальности:
— Наливай что ли. Идём по воде, воду пьём, чего там. Вода — источник жизни.
— И спирт, — добавил Папуас и хлопнул его по плечу.
Абориген извлёк из сумки бутылку коньяка (как он выразился, «для особых случаев»), и они втроём, как старые приятели, удалились на корму, где было меньше народу и больше звёзд, ветра и реки.
И тёмное ночное небо раскрылось перед ними мириадами звёзд.
Дискотека тем временем продолжала жить своей особой жизнью. Юрий Антонов уступил место ритмам девяностых, и толстозадые тёти наконец оторвались от своих кресел, пустившись в пляс, как тогда, когда они были молоды и задорны.

Родина и Тире, величественно покачивая бёдрами, словно два океанских лайнера в тихой гавани, всё ещё оставались в центре зала, притягивая взгляды и заставляя молодого бармена забывать, какой коктейль он собирался смешивать.
Света, жена Солёного, вышла из каюты в поисках мужа и наткнулась на эту живописную картину: трое уже не молодых мужчин, сидящих на корме, с бутылкой коньяка в центре, обсуждающих что-то с таким жаром, будто они знали друг друга всю жизнь. Солёный, увидев её, поднялся, чуть пошатываясь, и с торжественным видом представил:
— Света, это мои новые друзья. Геннадий и Виктор. Мы решили объединить усилия в борьбе со скукой.
Света удивлённо подняла бровь, но, будучи женщиной мудрой, лишь улыбнулась и сказала:
— Я смотрю, куда ты пропал. Думала, на дискотеке, а ты здесь. Смотрю, вы уже нашли общий язык. Только давайте без приключений до утра. А где же мой коктейль?
Солёный икнул:
— Ща всё будет.
— Светлана, — сказал Абориген, — простите, но у нас прекрасный коньяк, а для дам припасено яблоко.
Он порылся в сумке и достал яблоко.
— Вот, не побрезгуйте, — сказал он и протянул зелёное яблоко.
— Не надо коктейля, — улыбнулась Света, — коньяк пойдёт.
И Солёный отдал ей свою рюмку.

Тем временем Матушка, уставшая от танцев и шума, вышла на палубу, где гулял прохладный ветер. Она встала у борта, глядя на бесконечную тёмную гладь, по которой бежала лунная дорожка. Неожиданно сзади раздался голос:
— Красота-то какая, правда?
Это был Алексей Моряков, уже без своего фирменного пиджака, в простой белой рубашке. Он встал рядом.
— Вы, кажется, не очень любите шумные компании, — мягко заметил он.

Матушка повернулась к нему. Её лицо, освещённое луной, казалось высеченным из камня.
— Вода любит тишину, Алексей. Она всё слышит и знает даже то, чего мы не говорим.
Моряков понял её. Он и сам был человеком реки, её голосом в этом круизе.
Он всей грудью вдохнул речной воздух.
— А люди любят радоваться жизни, и я даю им эту возможность.
— Пусть каждый делает своё дело. Пусть делает хорошо. И все мы будем счастливы, — сказала Матушка. — Поёте вы звонко, не отнять. Но вот что поёте — это не моё.
— А вы что делаете?
— Представьте, я тоже пою. Но у меня репертуар не тот. Не дискотечный.
— Это что ещё за репертуар?
— Нарддный.
— Я бы хотел послушать, как вы поёте, — сказал Моряков. — Я многих слушал. Может, смогу что-то подсказать.

— Здесь? Вам? — удивилась Матушка.

— Здесь, — кивнул Моряков, — но не мне. Всем. Здесь воздуха больше.

Она засмеялась, чисто, звонко:

— Так мы корабль разбудим.

— Так никто ещё не спит.

— Ну только ради вас, — сказала она и запела:

«Издалека долго течёт река Волга...»

Она пела протяжно, гулко, грозно. Голос будто исходил не от неё, будто она брала его у реки, у берегов, у плавней, у островов. А певица была лишь инструментом, лишь послушным орудием. В этом было что-то магическое, будто сама богиня реки поёт нам свою песню. Там, на дискотеке, люди остановились и пошли на этот голос. Все. Он собирал людей. Уносясь туда, в глубину тёмного космоса, возвещая: мы здесь есть. Мы люди, живём на этой планете, на этой реке, дышим этим воздухом, поём эти песни. Корабль, река, лес, поля, небо — казалось, весь мир растворился в этой песне и застыл, трепыхаясь, как флажок на корме. И мы были частью этого мира.
Солёный, Папуас, Света, Абориген, я — мы все одно. Мы все живущие здесь — суть проявления одного Великого, Непознанного, Непонятного. Мы не знаем многого. Не знаем зачем, не знаем почему, не знаем сколько. Мы просто плывём. Плывём по реке времени и пространства. И мы есть.
Когда она закончила петь, у Морякова изменилось выражение лица. Взгляд стал чище, будто умылся холодной ключевой водой.

Я уверен, что каждый из нас, кто это слушал, понял, для чего мы здесь. Мы здесь, чтобы совершить свой путь. У каждого свой, и у всех один. И звёзды были немыми этому свидетелями.
Утреннее яркое солнце блистало на рябых волнах. Я проснулся. Корабль спал, отдыхая от тяжёлой ночи.
Солёный одел очки и поднялся на верхнюю палубу. Ветер приятно обдувал тело, снимая ночное напряжение. Там на коврике уже лежал Папуас и делал упражнения для пресса.
— Чего не спится? — спросил Солёный.
— Да какой там, — ответил Папуас. — Генка храпит. Вчера таки надрался. Ты ушёл, он на дискотеку, потом танцевал всю ночь с этой певицей Флорой-фауной.
— И что? Как? — спросил Солёный.
— Я не знаю, я здесь спал, по-братски, — ответил Папуас.
— Какие сегодня планы?

— Сегодня ни-ни, — ответил Папуас. — Сегодня монастырь, к Богу с запахом нельзя.

— К Богу с запахом, — усмехнулся Солёный. — К Богу мы ещё успеем.

Над кораблём вставало яркое ослепительное солнце.

«Успеем. Успеем», — подумал я. Торопиться некуда.

Финал

Десять дней пролетели, как вода сквозь пальцы.

Мы прошли четыре города. Видели купола, которые отражались в реке так, будто небо упало на землю. Стояли у стен, помнящих татар, шведов, Наполеона. Пили чай в монастырских трапезных, где монахини подавали мёд с гречкой и молчали, потому что слова тут лишние.

Корабль стал другим. Или мы стали другими.

Папуас и Абориген больше не пили.

Не потому, что дали обет. Просто в какой-то день — кажется, после того, как они на спор залезли на колокольню и смотрели на слияние двух рек — они переглянулись. И Абориген сказал:

— Слышь, Вить. А ведь это мы, когда пьяные, все эти храмы пропустили бы.

Папуас кивнул, убрал фляжку в сумку и больше её не доставал.

Теперь они сидели на носу, трезвые, и смотрели на берега. Иногда Абориген доставал блокнот и записывал названия городов. Папуас над ним подшучивал:

— Ты чего, экскурсоводом заделался?

— А почему нет? — отвечал Абориген. — Я столько лет по стройкам бегал, а здесь — красота. Надо запомнить. Внукам расскажу, когда появятся.

Солёный оказался командиром воинской части. Бывшим, но командиром.

Мы узнали об этом случайно, когда он подошёл к группе курсантов на причале. Те вытянулись по струнке, а он — в той же вязаной шапочке, с пузом и важным видом — негромко сказал:

— Отставить суету. Жить учитесь.

Потом он объяснил: за тридцать лет службы он устал быть «товарищем полковником». В отпуске он хотел просто быть человеком. И это ему почти удалось — до того самого вечера, когда он увидел в музее старый танк и три часа рассказывал экскурсоводу, как и что там устроено. И почему танк Т-34 был орудием победы.

— Дисциплина — это не когда по струнке, — сказал он Свете, когда та укоризненно посмотрела на него. — Дисциплина — это когда ты знаешь, зачем утром делаешь зарядку.

Света молча поправила ему шапочку. Она знала, что это правда.

Матушка оказалась воспитателем в детском доме.

Она рассказала, что у неё нет своих детей. Но есть двадцать семь «своих» — по количеству тех, кого она вывела в люди за двадцать лет. На корабль она ушла в отпуск, потому что устала от бумаг. А Тире и Родина — её коллеги.

Потом где-то через полгода я узнал, что Алексей Моряков записал сольный альбом. Народных песен в эстрадной обработке.

Я узнал об этом совершенно случайно. Включил телевизор, а там передача, типа «Споём, друзья», или ещё какая. Смотрю — певца лицо мне знакомо. И ведущий объявляет: Алексей Моряков. Он в тельняшке и с гитарой.

Ведущий говорит: «Песни Морякова звучат так, будто их поёт не человек, а сама вода. Это не шансон. Это — голос тех, кто смотрит на волны и не знает, зачем плывёт, но всё равно плывёт».

Я потом в интернете диск его нашёл. Двадцать песен.

Одна из них называлась «Матушка» — медленная, без слов, только шум реки и женский голос на заднем плане.

Когда мы сходили с корабля, я обернулся.

Солёный стоял у трапа с женой, держал её за руку, как мальчишка на первом свидании. Папуас и Абориген спорили, кто из них лучше запомнил названия городов. Родина и Тире шли впереди, грузные, гордые, необъятные — и набережная, кажется, снова чуть накренилась им навстречу.

Я смотрел на них и думал: круиз — это всегда про то, что ты увозишь с собой.

Папуас увёз блокнот с городами.

Абориген — фотографии.

Солёный — покой.

Матушка — тишину.

Алексей Моряков — музыку.

А я увёз их всех.

И сейчас, когда я пишу эти строки, за окном шумит река. Я слушаю её — и слышу ту же музыку, что играла на корабле. Только теперь я знаю: она не заканчивается, когда сходишь на берег.

Она просто ждёт, когда ты снова сядешь на корабль,в свой круиз.

И ты обязательно сядешь.