Заложница своего сна. Глава 13. Застывший момент

Пробило три часа дня. В комнате пахло масляными красками, пеплом из камина и — едва уловимо — зимним букетом из розария. Слуга поставил его у окна, но неплотно прикрыл дверь, и теперь из коридора тянуло сквозняком, заставляя людей внутри вздрагивать. Этот запах роз Кайла раздражал: он был слишком сладким, слишком живым для работы, которая требовала сухой концентрации.
Художник стоял перед холстом, чуть согнувшись, и водил по нему широкой кистью — крупные пятна мягко ложились, намечая общий объём фигуры. Леди заметила, что движения его были почти ритуальными: взять краску на кончик, провести мазок, отступить на полшага, прищуриться. Повторить. В этом ритме была некая медитация. Её это приятно удивило. 
Зимний воздух просачивался сквозь щели в оконных рамах, и Кайл то и дело растирал правую руку, чтобы вернуть чувствительность пальцам, хотя в камине горел огонь.
Арефрина замерла. Прошло где-то минут сорок. Тупая, ноющая боль в спине — от лопаток до самой поясницы — становилась невыносимой, нарастающей с каждой минутой. Но она не позволяла себе даже шелохнуться или откинуться на спинку стула: малейшее движение могло разрушить выверенную композицию. Она лишь неподвижно наблюдала за Кайлом. Оставалось только ждать.
В её душе боролись противоречивые чувства: с одной стороны, ей было немного страшно под этим пристальным взглядом, с другой — любопытство разгоралось всё сильнее. Но она понимала, что ни одно, ни другое сейчас ни к месту. Во взгляде Кайла не было ничего личного — только работа. Он видел её не как Рину, а образ девушки, который он стремился передать будущим поколениям семьи Рут во всей его красоте и величии.
Юная леди скользила взглядом по комнате, пытаясь отвлечься: заметила пятно краски на его рукаве, увидела паутину в углу, на стыке стены и потолка. В луче холодного света, пробивавшегося сквозь щель в шторе, медленно кружились пылинки — она следила за ними, за их бессмысленным танцем. Всё это казалось таким обычным, таким далёким от её собственного напряжения прямо сейчас.
Внезапно Кайл задел локтем банку с растворителем. Она опрокинулась с глухим стуком, жидкость растеклась по столу, и он, не сдержавшись, досадливо цыкнул. Художник поднял банку, поставил её на место, вытер разлитое тряпкой, о которую он вытирал кисти. Все это было сделано  резко, чуть ли не раздражённо.
Рина чуть подалась вперёд.
— Может, попросить слуг принести ещё один столик? — спросила она, и в голосе её послышалась попытка разрядить обстановку. Она сама нуждалась в этом, потому что больше не могла сидеть неподвижно. — Чтобы ты мог разместиться удобнее?
Молодой человек сначала посмотрел на неё несколько секунд, хмуря брови, в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. Затем он отвернулся к холсту и нехотя ответил:
— Думаю, нет.
Художник накладывал широкий мазок на холст, исправляя что-то. Рина видела, как его рука дрогнула — он был недоволен собой.
— Просто задумался об одном из элементов, — сказал Кайл, не поворачивая головы. — И локтем двинул не туда.
— Понятно.
Тишина возобновилась. Но она была не та, что раньше — приятная, заполненная предвкушением. Эта была неловкая, давящая. Рина замерла. Пальцы перестали сжимать подол. Она ждала, что Кайл произнесёт что-то ещё.
— Мадмуазель, если вы желаете что-то сказать, то, пожалуйста, говорите, — начал Кайл, и голос его прозвучал резче, чем он намеревался. — Меня тяготит смотреть, как вы стараетесь даже не дышать.
Он напряженно постукивал кистью по краю мольберта. Рина заметила это и почувствовала, как её плечи слегка расслабились. Он тоже нервничал. Не только она.
— Ох… Да просто я не хочу тебя отвлекать и тем более нарушать композицию, что ты создал.
Кайл поднял на неё взор. На мгновение он посмотрел на неё так, словно она была всего лишь цветовым пятном, которое нужно было гармонично вписать в холст, с холодным интересом. Но затем его взгляд смягчился.
— Поверьте, миледи, я как человек, прошедший академию искусств, точно смогу передать мимику вашего лица на холсте в лучшем свете, — сказал он, и в голосе его послышалась та самая лёгкая, знакомая насмешка, которую Рина помнила с детства. — Так что прошу вас, не будьте сдержанной в своих желаниях. Это же я, а не какой-то чопорный портретист из столицы.
Он улыбнулся чуть криво, по-мальчишески, и Рина почувствовала, как напряжение в груди отпускает. Это был он. Всё тот же Кайл, который когда-то «там» рисовал её в альбоме карандашом, пока она читала книгу.
— Мне лестно это слышать, — тихо ответила Рина. — Хотя… честно говоря, я боялась, что за два года ты мог измениться.
Он фыркнул.
— Я изменился. Стал лучше.
— О, правда?
— Хотя бы научился не размазывать краски по лицу.
Она рассмеялась коротко, искренне, и Кайл, услышав этот смех, чуть заметно выдохнул.
‘Такое правда было? Походу ещё далеко не все «мои» воспоминания доступны’ — подумала Рина, вновь сравнивая две реальности.
Напряжение в комнате ослабло, стало легче дышать. Он сменил кисть — с широкой на более тонкую — и, погружая её в краску, заговорил. Сначала медленно, потом быстрее, почти тараторя, словно прорвало плотину:
— Знаешь, в академии был один тип… Преподаватель Хозло. Он меня просто ненавидел. Каждую картину критиковал, находил тысячу недостатков, а своего любимчика — этого выскочку Филиппа — продвигал везде. На недавнем конкурсе я занял второе место. А он — первое. Хотя его работа была откровенно слабее.
Он говорил и активно жестикулировал — кисть в его руке описывала круги, словно он дирижировал невидимым оркестром. Рина смотрела на него и видела всё того же мальчишку, который когда-то бегал по коридорам их поместья, споря с Шоном о правилах этикета, если верить «воспоминаниям».
— И что, ты так и смирился? — спросила она, подаваясь вперёд.
— Конечно нет. Я написал портрет Хозло. В карикатурном стиле. И вывесил в коридоре факультета. Три дня никто не снимал, даже преподаватели ухмылялись.
Она рассмеялась снова, и Кайл, довольный её реакцией, отвернулся к холсту, пряча улыбку. Взял кисть, провёл по палитре, набирая краску. Улыбка медленно сползала с его лица — он смотрел на свою работу, но видел что-то другое. То, что не имело отношения к портрету.
Рина заметила это и перестала смеяться. Его дыхание стало глубже, тяжелее. Наступила минутная тишина, после чего он сделал короткий, резкий, завершающий штрих и опустил кисть на край палитры. Рука его дрогнула.
— Прости меня, Рина, — внезапно произнес Кайл.
Она замерла.
— Что?
Молодой человек избегал её взгляда.
— Говорю… Прости меня. — Кайл замолчал на секунду, потом поднял глаза, голубые, растерянные. — Я должен был приехать тогда.
— Ты о чем? Я абсолютно не понимаю, что ты хочешь мне сказать, — повышая тон, говорила она.  
Он сглотнул и снова уставился на холст — так легче было говорить.
— Я про период твоей комы. Я обязан был приехать. И очень этого хотел.
Пауза.
— Но мой наставник, профессор Лейн, поставил условие: если я возьму отпуск и уеду из академии, он не возьмёт меня обратно.
Рина нахмурилась.
— Но почему? Он что, деспот?
— Нет. — Кайл покачал головой. — Он гений. Один из лучших художников империи. И он… очень требовательный. Он сказал: «Либо ты заканчиваешь свою дипломную работу в срок, либо уходишь навсегда. Третьего не дано». И я… — он запнулся, — я подчинился. Потому что без него моя карьера была бы пустым звуком. Я бы потерял всё, чему учился эти годы. Не только его наставничество, но и доступ к мастерской, к свету… Он давал мне возможность участвовать в императорских выставках. Его рекомендательные письма открывали двери, которые иначе остались бы закрытыми навсегда. Это не только про статус, Рина. Это про возможность стать тем, кем я хочу быть.
Арефрина молчала. В комнате было тихо — слышалось только, как постукивает кисть по краю мольберта: Кайл нервничал.
— А ты никогда не хотел наследовать виконтсво Флинт… Да, это я помню, — врала Арефрина. Она никогда не видела ни одного чёткого «своего» воспоминания о Кайле. Однако это узнала из немногочисленных писем от друга.
В этот момент глаза парня расширились. Он думал, что после комы она не помнит его вовсе. Но такая важная деталь его личности осталась в памяти… Его тронуло до глубины души.
— Да, — с облегчением сказал он. — Именно поэтому я и пошёл на этот факультет.
Кайл на секунду притих, сглотнул.
— Прости меня ещё раз. Если ты захочешь после этого со мной разорвать все связи — я пойму. Я поддался собственному эгоизму, прикрываясь правилами и запретами руководства.
Молодой человек перевёл дыхание.
— Но знай: я боялся за тебя. За твоё здоровье и жизнь. Я посылал письма в этот дом каждый раз, когда выпадала возможность, — продолжал он, — и, к счастью, получал ответы от графини.
На мгновение он отвел взгляд, подбирая слова.
— Это не отменяет моей вины как твоего друга. Но… надеюсь, ты сможешь меня хотя бы понять. Даже если не простишь.
Он постоянно перебирал пальцы, ожидая, но в тоже время боясь, ответа.  
Рина растерянно молчала. Ей было неловко, грустно и — странно — радостно одновременно. Она не знала, как реагировать, мялась, искала, что сказать. Было видно, как юная леди то открывала губы, то снова закрывала.
Арефрина отвела взгляд к окну, где зимний пейзаж казался застывшим в безмолвии. Она не ждала извинений от Кайла. В её памяти промелькнуло лицо Оливии и та боль, что она до сих пор ощущала.
‘В отличие от Ливи, он писал’, — эта мысль оставила тень сожаления в её глазах.
Эхо секундной стрелки билось о стены, пока она наконец не встретилась взглядом с Кайлом.
— Пожалуйста, остановись, — произнесла она спокойно, повернувшись обратно к нему.
Кайл сглотнул, и после долгой паузы он прошептал, словно через силу:
— Мне это… необходимо. Чтобы всё стало как прежде.
Он опустил голову, будто признавая поражение, и в этот момент Арефрина заговорила мягче, с ноткой надежды в голосе:
— Если это поможет тебе стать тем Кайлом, которого я знала — я прощаю.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным ритмом механизма. На мгновение Рина услышала, как за дверью кто-то из слуг бежал по коридору — они явно выполняли одно из поручений дворецкого. Солнце тем временем уже клонилось к закату, и тени стали длиннее, словно комната сама тянулась к темноте. А Арефрина продолжала наблюдать за реакцией Кайла.
— Давай больше не будем об этом говорить, — добавила она с лёгкой улыбкой, пытаясь разрядить напряжение.
Кайл молча кивнул, отвернулся на мгновение — и всё же едва заметно улыбнулся.  Плечи его опустились, будто он выдохнул то, что было внутри месяцами.
Художник снова взялся за кисть — теперь уже с другой лёгкостью, без прежней зажатости. Он рассказывал об академии, о своём наставнике, о том, как имперские порядки отличаются от королевских: там всё строже, холоднее, но и возможностей больше. Говорил о товарищах, об их ночных спорах у камина, о том, как однажды они выкрали из мастерской преподавателя его любимую кисть и спрятали непонятно где.
Рина смеялась, звонко и искренне. Она ловила каждое его слово, каждое движение его рук, и счастье звенело в её смехе, разливалось по груди тёплой, почти болезненной нежностью. Ей хотелось впиться в этот момент зубами, удержать его, не дать ускользнуть. Потому что здесь, в этом кресле, среди запаха масляных красок и треска свечей, она чувствовала себя живой.
Юная леди внимательно слушала его, подшучивала, передразнивала его интонации, и Кайл то улыбался, отводя взгляд к холсту, чтобы скрыть смущение, то снова встречался с ней глазами. Казалось, будто всё, что ей необходимо для счастья — это быть в окружении близких людей, которых она знала «там»… И которые почти не изменились «здесь». Ей хотелось жить этот момент как можно дольше.
Наконец Кайл аккуратно положил кисть и вытер лоб.
— Думаю, на сегодня достаточно. Набросок силуэта и фона есть. Остальное доделаем позже, — произнёс он с заметным облегчением.
Арефрина одобрительно кивнула и, не сдержав порыва, быстро подошла к мольберту, почти подбежала, будто боялась, что он уберёт холст до того, как она увидит.
— Осторожнее, — усмехнулся Кайл, отступая в сторону, — не испачкайся. 
Она остановилась напротив. Ненароком вдохнула запах свежего масла и скипидара и замерла.
На холсте не было лица. Не было глаз, губ, чётких черт. Только пятна — широкие, уверенные мазки, которые складывались в объём. Но в этом хаосе она вдруг увидела изгиб собственной шеи — линию, которую Кайл наметил одним движением. Рина наклонила голову, и пятна сложились в образ. Она увидела себя, но не такой, какой привыкла думать. В её собственном воображении она всегда была маленькой, отстранённой, с пугливыми чёрными глазами, безэлементной девочкой, притворяющейся кем-то другим. Но здесь, на холсте, даже сквозь размытые мазки, проступало другое: некие величие и опасность. Что-то, чего она в себе не замечала.
— О-о-о! — тихо сказала она, прикрывая рот ладонью.
— Как тебе? — Кайл чуть смущённо наблюдал за её реакцией, боясь, что ей не понравится. — Знаю, сейчас ещё ничего не понятно, но клянусь, к концу месяца всё будет готово.
Арефрина повернулась к нему, её голос дрожал от искреннего восторга:
— Мне очень нравится, — сказала она без дежурной вежливости, искренно. — Правда. Спасибо тебе.
Кайл лишь кивнул, и резкие тени от свечей играли на его сосредоточенном лице. Незажжённые же словно замерли на краю стола в ожидании следующего сеанса — они ещё пригодятся, когда портрет начнёт обретать детали.

***

Вечер. Пробило восемь часов. После ужина все разошлись по комнатам: Кайл — в отведённую ему спальню на третьем этаже, слуги принялись гасить свечи в пустых комнатах и зажигать их в коридорах, графиня — в кабинет. В доме воцарилась та особенная тишина, которая бывает только зимними вечерами: когда за стенами воет ветер, а внутри слышится лишь потрескивание дров.
Арефрина шла по лестнице на второй этаж, в свою спальню, коридоры которого освещались свечами в настенных канделябрах. После того, как они с Кайлом закончили работу, её переодели в домашнее лёгкое платье персикового оттенка. На плечах была надета шерстяная шаль, так как даже способности элемента огня Элен Рут не помогали в зимний период прогреть всё поместье. На лестничной площадке она остановилась у окна: за ним простирался заснеженный сад, белый и безмолвный. Рина поёжилась и пошла дальше. Каждый скрип половиц заставлял юную леди вздрагивать. Она то и дело поправляла шаль на плечах, но движение это было скорее нервным, чем необходимым.
‘Странно. Мне как будто слишком хорошо… Это же вроде как должно меня радовать: наконец-то можно выдохнуть хотя бы немного, наконец-то есть какое-то понимание кто «я». Но внутри осадок после такого тёплого чувства… Неприятный… Будто бы… Будто бы я что-то упускаю и вот-вот меня ударят ножом в спину… Не понимаю…’ — невольно размышляла Арефрина, пока не услышала надвигающиеся быстрые шаги сзади.
— Моя леди! Леди Арефрина! — это был визг ужаса из темноты коридора. Лили бежала сломя голову и, когда та была уже относительно близко, Рина заметила её покрасневшие глаза и капли на щеках.
‘Слёзы?’ — промелькнуло в голове Арефрины.
— Лили, успокойся и скажи что случилось. Почему ты плачешь?
Лили остановилась, тяжело дыша. Слезы не прекращались. В следующий момент она просто упала на колени.
— Лили! — воскликнула Арефрина, падая к ней, чтобы попробовать успокоить.
Спустя пару минут Лили всё-таки смогла сказать:
— Мадам… Мадам Элен, — всхлипывая, будто завывая, пыталась говорить служанка, — Она упала в обморок…
‘Что?’ — единственная мысль, которая появилась у девушки после услышанного.
Арефрина замерла. Мир вокруг исчез, будто его стерли, оставив лишь глубокую, ватную тишину. Она смотрела на Лили, но не видела её — только пустоту. В этом оцепенении она не чувствовала даже собственной дрожи, пока пальцы не свело судорогой. Тело вдруг ожило, начав действовать без её ведома: пульс бешено колотил в висках и горле, заглушая всё вокруг, а шею словно обхватили чьи-то ледяные руки. В ушах возник тонкий, режущий звон, превращавшийся в невыносимую боль, будто мозг не просто отключился, а запустил процесс саморазрушения.
‘Опять?’
Она хотела закричать, спросить, возразить, но воздух застревал в горле. Внезапно на смену оцепенению пришел приступ: тело содрогнулось, мелко и предательски, и к горлу подступила горячая волна тошноты. Рина инстинктивно прижала ладонь ко рту, зажмурившись и отчаянно пытаясь не развалиться на части, не упасть, не вырвать.
Прошло всего пара минут, но для неё они растянулись в вечность. Когда она открыла глаза, мир вернулся, но стал чужим — плоским и отстраненным, как картина в музее. Звуки доносились сквозь толщу воды; она слышала всхлипы Лили, но не воспринимала их.
Рина с трудом поднялась. Ноги подкашивались, пол под ними казался зыбким, словно болотная топь, готовая разверзнуться под каждой половицей. Она пошла за Лили в комнату графини, не проронив ни слова. Юная леди знала: если она заговорит, то разобьется на тысячи осколков. Пока она не увидит мать сама, пока не убедится, что та жива, она не сможет ни дышать, ни вернуться к жизни.
Порог она перешагивала с усилием, словно тот тянул её вниз. Воздух в комнате был спёртый, густой, смешанный с запахом воска, старого дерева и чего-то тревожного, почти осязаемого. Шторы были задёрнуты плотно, но сквозь щель между ними пробивался бледный лунный луч. Свечи на каминной полке догорали: три из четырёх оплыли почти до конца, фитили в них тлели, роняв скупой свет на лица присутствующих, делая их восковыми, будто чужими. Четвёртая горела ровнее, но пламя её низкое и дрожащее. Здесь уже собрались Шон, Мэри и доктор Хелл. Шон и Мэри старательно отводили глаза. Рина обвела всех присутствующих медленным, тяжёлым взглядом, но смотрела сквозь них, не цепляясь ни за одно лицо. Пальцы всё ещё сжимали шаль у горла — та за время пути успела сбиться и теперь лежала небрежно, как брошенная тряпка. Она сделала короткий, шумный вдох, будто старалась набрать в лёгкие побольше воздуха, но его всё равно не хватало. Затем сжала шаль ещё сильнее, пытаясь прийти в себя, и наконец подошла к кровати.
Элен уже в сознании, но похожа на труп: кожа белее снега, глаза тускло-жёлтые, губы потрескались, запястья тонкие, по всему телу видны, больше обычного, вены. Рина медлит мгновение у изголовья — её рука зависает над материнской ладонью, не решаясь коснуться. Кожа казалась тонкой, почти прозрачной; под глазами — тёмные провалы. Рина замечает, как слабо вздымается грудь матери — словно каждый вздох даётся ей через силу. Пламя в камине давно погасло — остались только красные угли, которые то вспыхивают, то меркнут. По стенам ползут сырые тени.
— Как она? — голос Рины глухой, словно говорит сквозь вату. Она переводит взгляд на доктора.
Доктор Хелл стоял у стены, сложив руки перед собой. Когда Рина обратилась к нему, он отвел взгляд и принялся растягивать манжету, то и дело перебирая пальцами ткань, избегая зрительного контакта.
— Госпожа… — он прерывается, откашливается, но так и не поднимает глаз. — Можем ли мы поговорить в коридоре?
‘В коридоре?’ — мысль бьётся о череп, как запертая птица. Рина не двигается несколько секунд, потом медленно, будто её тело налито свинцом, кивает.
— Да, пройдемте.
Она выходит за дверь. В коридоре ещё темнее, чем в комнате. Одна свеча на столике чадит, копоть тянется к потолку. Рина опирается рукой о стену — пальцы оставляют влажные следы на обоях.
— Миледи, прошу вас отнестись к этой новости спокойно…
Она резко оборачивается. Шаль соскальзывает с одного плеча и повисает на локте, но Рина не замечает.
— Прошу, говорите быстрее.
Доктор Хелл мнётся. Он переступает с ноги на ногу, потом всё же поднимает глаза — и тут же отводит их в сторону, вглядываясь куда-то в пустоту коридора.
— У графини был обморок, а после того, как она очнулась, она сказала, что не чувствует правую половину тела…
‘Что? Удар?’ — пальцы Рины находят край столика. Свеча вздрагивает от толчка.
— Это… — доктор делает паузу. Долгую. Рина слышит, как он сглатывает. — Первый признак проклятья мёртвых роз…
— Что? — голос Рины становится выше, острее. Она делает шаг вперёд — доктор инстинктивно отступает, прижимаясь спиной к стене. — Что это значит? Говорите прямо, не томите!
— Ваша матушка… — он запинается, трёт переносицу дрожащей рукой, — …умирает.
‘Что?’
Воздух в коридоре становится плотным, будто его сгустили. Рина забывает моргать. Луна, что успела показаться за окном, отбрасывает её тень на стену — длинную, искажённую и… чужую.
— Подождите, доктор Хелл, — её голос срывается на шёпот от надежды, она подаётся вперёд, почти наваливаясь на столик; свеча кренится, но не падает. — Разве нельзя как-то это вылечить или ну… Я даже не знаю… Что-нибудь. Что-то же должно быть?…
— Есть возможность её излечить, хоть и не полностью, боли потом проявляться будут, но хотя бы на годы продлить жизнь…
— Вот! — Рина выпрямляется, её глаза загораются. Она отпускает столик, сцепляет пальцы в замок перед собой, словно ломая суставы. — Это очень хорошо! Что за способ?
— Нужно, чтобы она прошла очищение элемента.
— Это как?
— Ну, если кратко… — доктор наконец отклеивается от стены, делает шаг вперёд. — Госпоже необходимо прибыть в королевство Эбис, поскольку её элемент огонь — один из основных тёмных элементов. Там её будут очищать старейшины и владельцы тёмного элемента… Правда…
— Что-то не так? — руки Рины ложатся на кулон на шее. Она начинает накручивать цепочку на палец, снова и снова, пока та не впивается в кожу.
— В этом всём процессе должен присутствовать и правитель королевства, но, как мы все знаем, уже несколько поколений его нет…
Губы Рины начинают дрожать. На секунду, она вновь выпадает из реальности и только после того, как закусила губу, пробуждается. Рука на кулоне замирает, цепочка натягивается. Она смотрит куда-то в пол, на трещину в паркете, на пыль, которую шевелит сквозняк.
— И… Это многое изменит?
— Так была бы гарантия исцеления. — Он запнулся, подбирая слова. — Без него… шансы есть, но потребуются большие усилия. И время.
Рина медленно поднимает голову. На её лице — ничего. Пустота. В глазах блестели слёзы, но она не моргала, боясь, что они покатятся по щекам. Боялась, что если даст им волю, уже не сможет остановиться.
— Поняла вас. — отстраненно произнесла она. Рина отпускает кулон, тот с тихим стуком падает на грудь. — Спасибо за информацию. Моей матери ещё нужна будет ваша помощь?
— К сожалению, я больше ничем, кроме обезболивания, в таком случае, помочь не смогу… Простите, миледи.
Рина коротко кивает. Потом отворачивается и упирается взглядом в дверь комнаты матери — оттуда будто специально льётся длинная пугающая тень.
— Я вас поняла, — сказала она доктору, не поворачивая головы. — Тогда идите отдыхать. Работы у вас теперь будет достаточно.
Она не ждала ответа, а просто направилась обратно в комнату. Шла медленно, почти на ощупь, цепляясь пальцами за стену, словно она могла удержать её на ногах. Тело действовало механически, само, без её участия. Затем, прям перед самой дверью, Рина расправляет плечи и входит внутрь,  отправляя всех прочь и оставаясь одна с Элен.
Рина медленно приблизилась к кровати. В комнате было холодно. Холодно настолько, что Рина почувствовала это кожей, хотя шаль всё ещё была на плечах. Элен не двигалась, лишь её пальцы едва заметно сжимали край одеяла.
— Милая… — прошептала графиня.
Рина накрыла холодную руку матери своей, стараясь вложить в прикосновение всё тепло, на которое была способна.
— Всё в порядке, матушка, лежи, — произнесла она слишком бодро, чтобы убедить саму себя. Слова застряли в горле Элен, она могла лишь приоткрыть рот.
За окном поднялась метель, пока Рина склонялась над матерью.
— Я же… — Элен с трудом втянула воздух. Её губы дрогнули. — Я же не умру?
Шёпот утонул в монотонном тиканье часов. Вой с улицы продолжал размеренно заполнять пространство, словно отвечая на вопрос. Рина сглотнула ком в горле — он царапал, не хотел проходить.
В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь мерным отсчётом времени, который, казалось, становился всё громче с каждой секундой.