Дело дрянь. Гл. 21. Новости

Исследование об убийстве Ицхака Рабина в 28 главах.
Перейти к первой главе: http://proza.ru/2026/07/16/2165

---

## Вместо нового расследования

Предыдущий цикл был построен вокруг книги Барри Хамиша «Кто убил Ицхака Рабина?». Мы разбирали не только её отдельные утверждения, но и сам способ перехода от подозрительной детали к выводу. Провал охраны действительно был тяжёлым. Авишай Равив действительно работал на ШАБАК и вёл себя как провокатор. В первых сообщениях, медицинских документах и действиях государственных учреждений действительно были противоречия, ошибки и закрытость. Но ни один из этих фактов сам по себе не доказывает, что Игаль Амир стрелял холостыми патронами, а смертельные ранения Рабину нанёс кто-то другой.

Совокупность доступных свидетельств указывает на умышленное убийство, совершённое Амиром. При этом ответственность Амира не отменяет отдельной ответственности охраны, спецслужбы и государства. Одна из главных ошибок книги Хамиша состоит именно в смешении этих уровней: доказанный провал учреждения превращается у него в доказательство тайной операции, хотя между первым и вторым утверждением отсутствуют необходимые звенья.

На этом можно было бы остановиться, если бы нас интересовало только содержание уголовного дела. Но после проверки доказательств остаётся другой вопрос. Почему версия Хамиша сохраняет привлекательность даже там, где её центральные положения не выдерживают проверки? Почему фраза «кто убил Рабина?» продолжает звучать не только как просьба установить факт, но и как способ определить, кому можно доверять, к какому политическому лагерю принадлежит человек и какую историю Израиля он признаёт своей?

Теперь мы переходим именно в этот слой. Нас будет интересовать не только то, какой ответ человек считает истинным, но и то, как этот ответ к нему приходит, какую работу начинает выполнять и какой становится цена отказа от него. Политическое убеждение может сначала служить картой действительности, а затем незаметно превратиться в удостоверение порядочности, верности своим и права на общую память. После этого спор о фактах меняет характер: возражение переживается уже не как поправка к карте, а как требование отказаться от части собственной биографии.

Основой нового цикла стала публикация «Дайте солнышку взойти», написанная в 2015 году, и спор под ней. Это не социологическое исследование русскоязычного Израиля и не репрезентативный опрос. Перед нами личное воспоминание, политическое эссе и девять комментариев, которые местами подтверждают автора, а местами заметно усложняют его рассказ. Именно поэтому текст ценен: в нём виден не готовый портрет социальной группы, а движение мысли одного человека между двумя политическими мирами. Для проверки более широких выводов мы будем обращаться к исследованиям русскоязычных израильских СМИ, истории голосования и абсорбции, когнитивной психологии и философии знания. Позднее к ним добавятся исторические сравнения. Но первая глава начинается не с теории. Она начинается с утра после убийства.

## Утро 5 ноября

Утром 5 ноября 1995 года автор публикации ехал на стройку вместе с коренным израильтянином. Попутчик спросил, слышал ли он, что произошло ночью. Автор не слышал: он спал. Тогда собеседник сообщил, что убит Ицхак Рабин, и признался, что впервые задумался об отъезде из страны.

Для одного человека убийство премьер-министра сразу стало потрясением национального масштаба. Оно изменило ощущение собственного будущего: если такое стало возможным здесь, то, возможно, сама страна стала другой. Для второго это была внезапно сообщённая новость, почти не связанная с его тогдашней жизнью. Он был занят работой и повседневным выживанием. Позднее он описал своё прежнее состояние предельно коротко: «я, поглощающий информацию из русскоязычной прессы, был уверен, что убили предателя».

В одной машине находились два жителя одной страны. Они ехали по одной дороге на одну стройку, но событие застало их в разных политических действительностях. Один потерял главу правительства и вместе с ним часть уверенности в Израиле. Другой узнал о смерти человека, которого его информационная среда уже успела определить как предателя. Различие состояло не только в отношении к соглашениям Осло. До того как начался спор об оценках, у собеседников уже были разные ответы на более ранние вопросы: что именно произошло с обществом, кого оно потеряло и что эта смерть означает.

Само воспоминание опубликовано через двадцать лет после события, поэтому его нельзя читать как точную стенограмму разговора. Но для нашей задачи важна не буквальная формулировка каждой реплики. Автор свидетельствует о собственном тогдашнем незнании и собственной уверенности, а затем связывает их с кругом источников, которыми пользовался. Это и есть исходная сцена нового исследования: человек может располагать меньшим числом сведений и одновременно не чувствовать недостатка знания.

## Политическое знание почти всегда приходит через других

Фраза «надо было самому проверить» хорошо звучит после события, но почти ничего не объясняет. Гражданин не может лично присутствовать на всех митингах, читать все дипломатические документы, беседовать со всеми свидетелями, проверять баллистику и наблюдать за работой спецслужб. Даже человек, который тщательно сопоставляет источники, начинает с чужих сообщений. Он доверяет журналисту, архивисту, переводчику, врачу, суду или знакомому, а затем решает, насколько это доверие оправданно.

Большая часть наших политических и исторических знаний имеет именно такую природу. Это не интеллектуальный дефект и не признак внушаемости. Общество вообще не могло бы действовать, если бы каждый признавал только то, что увидел собственными глазами. Настоящий вопрос состоит не в том, можно ли полностью отказаться от посредников, а в том, каким посредникам мы доверяем, как проверяем их надёжность и что происходит, когда все доступные нам посредники принадлежат одному кругу.

Даже утренний разговор на стройке начался с такого акта доверия. Автор узнал об убийстве не из первичного документа и не из прямой трансляции, а от попутчика. Разница между собеседниками заключалась не в том, что один жил среди посредников, а другой обладал непосредственным доступом к истине. У каждого была своя цепь сообщений и авторитетов. Но эти цепи не просто передавали разное количество фактов. Они заранее сообщали, какое место каждый факт должен занять.

Представим два выпуска новостей накануне убийства. В первом митинг в поддержку мирного процесса является главным событием вечера: зрителю показывают площадь, речи, толпу и политический смысл собрания. Во втором митинг получает короткое сообщение ближе к концу или вовсе не попадает в выпуск, зато подробно обсуждаются теракты, уступки палестинскому руководству и обвинения правительства в опасной слабости. Ни одному зрителю не обязательно лгут в каждой отдельной фразе. Но к утру у них оказываются разные представления о том, что происходило в стране до выстрелов и почему смерть Рабина стала именно таким событием.

Редакция в этом смысле не только поставляет сведения. Она распределяет внимание. А внимание ограничено: если человек работает на стройке, решает проблемы жилья, языка и статуса, политика занимает лишь небольшую часть его дня. То, что источник не выделил как значимое, может вообще не войти в его картину мира. Не потому, что читатель сознательно отверг факт, а потому, что факт не добрался до места, где его можно было бы отвергнуть или принять.

## Газета находится не снаружи мышления

Мы часто представляем влияние СМИ слишком просто. Сначала будто бы существует готовый человек с собственными взглядами, а затем газета пытается убедить его в чём-то внешнем. Но политическая картина мира собирается иначе. Газета, радио, язык, знакомые и привычные исторические сравнения участвуют уже в создании вопросов, на которые человек затем отвечает.

Никто не хранит в памяти полный архив происходящего. Мы запоминаем несколько имён, образов и причинных связей, а остальное восстанавливаем при помощи внешней среды. Один человек вспоминает Осло через рукопожатие Рабина и Арафата, надежду на прекращение войны и сопротивление радикалов. Другой — через теракты, вооружённую палестинскую полицию, страх и слово «предательство». Эти наборы не обязательно состоят исключительно из истин или исключительно из вымысла. Различие возникает из отбора, повторения и связей между фактами.

Исследования русскоязычных СМИ Израиля подтверждают, что в 1990-е годы здесь быстро сложилось отдельное информационное пространство. Оно помогало новым репатриантам ориентироваться в стране, переводило незнакомые учреждения на понятный язык и одновременно сохраняло самостоятельный круг тем, интонаций и авторитетов. Это была не просто уменьшенная русская копия ивритской прессы. Человек мог физически жить внутри Израиля, но узнавать Израиль через другую систему отбора и объяснения событий.

Такую среду неверно описывать как машину, которая помещает одинаковую мысль в головы пассивных читателей. Люди спорят с газетами, переключают станции, меняют взгляды и приносят в чтение собственный опыт. Но среда задаёт исходную стоимость умственного действия. Одну версию человек получает готовой, с понятными героями и причинами. Для другой ему нужно найти непривычный источник, читать на менее удобном языке, признать надёжность чужого круга и заново соединить уже известные факты. Формально обе версии доступны. Практически путь к одной значительно короче.

## Убеждение как карта

Когда автор поста был уверен, что «убили предателя», эта фраза прежде всего работала как карта. Она соединяла Осло, Рабина, теракты, политическую слабость и убийство в одну понятную последовательность. Карта могла быть грубой и ошибочной, но у неё было важное достоинство: она быстро объясняла, кто действовал против интересов страны и почему произошло несчастье.

Человек не выбирает такую карту на пустом месте. После переезда в новую страну ему приходится одновременно осваивать язык, искать работу, подтверждать образование, решать жилищные вопросы и понимать незнакомую политическую систему. Готовое объяснение экономит силы. Если несколько привычных источников повторяют одни и те же роли, согласие между ними начинает восприниматься как независимое подтверждение, хотя они могут пользоваться общей рамкой и пересказывать друг друга.

Но хорошая карта отличается от удобной тем, что позволяет исправлять себя. Если обнаруживается факт, который не помещается в первоначальный рассказ, его нельзя оценивать только по тому, насколько он приятен или знаком. Нужно спросить, откуда он получен, можно ли проверить его независимо и какая версия объясняет его лучше. Именно этого мы требовали от книги Хамиша. Противоречие в раннем сообщении заслуживает проверки, но не становится доказательством второго стрелка лишь потому, что оно удобно для альтернативной истории. Тем же правилом следует проверять и сообщения, на которых была построена уверенность в «предателе Рабине».

## Когда карта становится знаком

Однако политическое убеждение редко остаётся только средством описания мира. Произнесённая вслух фраза сообщает окружающим нечто о самом говорящем. Слова «Рабин принёс мир» или «Рабин предал страну» выражают оценку политика, но одновременно помогают распознать своего и чужого. По ним угадывают круг доверия, отношение к Осло, армии, поселенцам, левому лагерю, государственным учреждениям и памяти об убийстве.

В этот момент убеждение начинает выполнять вторую работу: оно становится знаком принадлежности. Это не означает, что человек притворяется и говорит то, во что не верит. Одна и та же мысль может искренне описывать действительность и одновременно связывать человека с группой. Трудность появляется позже, когда социальная функция начинает защищать фактическое содержание от проверки.

Предположим, читатель много лет считал Рабина предателем, смеялся над государственным трауром и доверял людям, которые объясняли убийство как закономерный итог его политики. Новое свидетельство требует от него не просто исправить одну дату или имя. Оно может потребовать признать, что ошибался весь круг уважаемых источников, что презрение было направлено не туда и что часть собственной политической биографии построена на несправедливости к убитому человеку. Цена пересмотра становится моральной и социальной.

Именно здесь спор о том, кто убил Рабина, способен изменить своё назначение. Пока это вопрос-карта, человек сравнивает признание Амира, видеозапись, баллистику, медицинские данные и альтернативные объяснения. Когда вопрос становится знаком, ответ показывает, доверяет ли человек государству, защищает ли правый лагерь от обвинения и готов ли признать официальный траур общим. Сила, с которой он держится за ответ, уже не полностью сообщает нам силу доказательств. Она может сообщать цену принадлежности.

Исследования того, как люди понимают чужие убеждения, действительно различают мысли, направленные прежде всего на описание действительности, и мысли, выражение которых помогает обозначать групповую верность. Но это различие нельзя превращать в удобное оружие: «у меня факты, у противника идентичность». Собственная позиция точно так же может быть одновременно картой и знаком. Поэтому проверять следует не искренность человека, а устройство рассуждения: какие данные могли бы изменить вывод и признаются ли внешние источники в принципе способными сообщить что-то достоверное.

## Что доказывает это воспоминание

Автор публикации утверждает, что газета «Вести» и радио РЭКА не сообщили ему о митинге, после которого был убит Рабин, хотя подробно рассказывали о выступлениях против правительства. Это серьёзное утверждение, но личной памяти через двадцать лет недостаточно, чтобы признать его установленным. Для проверки нужны газетные номера, записи эфира и программа передач за соответствующие дни. Возможно, сообщение отсутствовало. Возможно, оно было коротким или прошло мимо внимания автора. Возможно, позднейшее понимание собственной среды изменило память о том, что именно она сообщала.

Такое ограничение не уничтожает ценность рассказа. Мы можем пока не знать, действительно ли конкретные редакции умолчали о митинге, и при этом достоверно видеть другое: автор помнит себя человеком, который почти ничего не знал о событии, но обладал готовой нравственной оценкой его главного участника. Его уверенность не переживалась как гипотеза, ожидающая недостающих сведений. Она уже была итогом.

Из этого нельзя заключить, что русскоязычная пресса создала убийцу, что все выходцы из СССР ненавидели Рабина или что именно эта среда породила книгу Хамиша. Амир формировался в другой, ивритоязычной и национально-религиозной среде. Пост рассказывает не о происхождении его умысла, а о последующей готовности части аудитории принять определённое нравственное распределение ролей: Рабин — предатель, государственный траур — чужой ритуал, Амир — преступник, в поступке которого всё же находят смелость или честность.

Комментарии под публикацией предохраняют и от другой удобной ошибки. Один из участников напоминает, что значительная часть новых репатриантов поддержала Рабина на выборах 1992 года. Исследования подтверждают: русскоязычный электорат помог ему прийти к власти, а заметный разворот вправо произошёл позднее, на фоне терактов, разочарования в Осло, трудностей абсорбции, жилья и занятости.

Следовательно, перед нами не вечная культурная сущность и не группа, заранее запрограммированная против Рабина. Политическая принадлежность складывалась во времени. Люди могли сначала доверить ему власть, затем почувствовать себя обманутыми, а после убийства встроить прежнее разочарование в более жёсткую историю о предательстве. Информационная среда была частью этого движения, но не единственной причиной.

## Человек, который смог проснуться

Название этой главы можно понять слишком легко: человек всего лишь проспал важнейшую новость. Но само по себе это ничего не объясняет — в час убийства многие уже спали. Существенно другое. До самого разговора событие отсутствовало в той политической картине, которую автор считал достаточно полной, а после разговора сразу заняло уже подготовленное место. Убит был не просто премьер-министр. Убит был «предатель».

Через двадцать лет автор смог сделать своё прежнее убеждение предметом наблюдения. Это важнее, чем кажется. Информационная среда не является пожизненной камерой. Человек способен сменить источники, язык разговора и круг доверия, увидеть собственную прежнюю уверенность со стороны. Сам текст доказывает возможность такого перехода.

Но он показывает и предел перехода. Автор критически пересматривает своё отношение к Рабину, одновременно повторяя, что вопросы Хамиша остались без ответа. Из одной системы уверенности можно выйти, не отказавшись от самой привычки измерять доказательства политическим доверием. Новая принадлежность тоже способна стать линзой, через которую одни факты увеличиваются, а другие исчезают.

Поэтому нам недостаточно сказать, что русскоязычные СМИ сообщали читателю не всё. Ни один источник не сообщает всё. Более важный вопрос состоит в другом: как среда заранее учит человека, какие сведения заслуживают внимания, кому следует сочувствовать и над чем полагается смеяться. Если отсутствующий факт позднее можно вернуть архивом, то презрение действует глубже. Оно делает сам интерес к факту признаком наивности или измены своим.

С этого начинается следующий шаг. Прежде чем политическая версия превращается в непроницаемую веру, серьёзный разговор о противнике нередко успевают сделать смешным.

Глава - 22 http://proza.ru/2026/07/21/497