Фарфоровая

Три дня и три ночи трудился бог целомудрия. Он не знал усталости, ибо уставать могут лишь те, кому ведомо течение времени; не знал сомнений, потому что сомнение рождается там, где есть право ошибиться; не знал любви, ведь любовь всегда требует отдать частицу себя другому, а он никогда и никому ничего не отдавал.
Когда-то ему нравилось наблюдать за людьми. Он смотрел, как они рождаются, растут, строят дома, клянутся друг другу в вечной верности, а потом предают, лгут, убивают и молятся, когда уже поздно исправлять содеянное. Сначала их жизнь казалась ему забавной. Потом — утомительной. А затем он начал испытывать к ним отвращение.

Слишком много грязи. Слишком много слабости. Слишком много желаний, которыми они не умеют управлять.

Люди были несовершенны. Они сами знали это и всё же продолжали жить. Именно это он ненавидел в них больше всего.

Тогда бог целомудрия решил создать нечто иное. Не человека, не ангела и не душу. Он решил создать совершенство — существо, которому не придётся бороться со своей природой, потому что в нём не будет ничего, с чем стоило бы бороться.
В первую ночь он вылепил её тело из белого фарфора. Материал был холоден и безупречен, словно первый снег, ещё не тронутый ни следом зверя, ни человеческой ногой. Он медленно выводил каждую линию: тонкие пальцы, маленькие ладони, гладкие запястья, стройную шею, хрупкие плечи. На её лице не было ни одного лишнего изгиба, ни малейшего изъяна. Она получилась прекрасной настолько, что любой смертный, увидев её, решил бы: перед ним не девушка, а видение.
Во вторую ночь он создал ей глаза. Вложил в них бледный отблеск зимнего неба, где нет птиц и облаков, а затем нарисовал на щеках нежный румянец. Он был так искусен, что этот румянец казался живым. Но это была лишь краска. Как цвет лепестка на фарфоровой вазе. Как улыбка, которой никогда не суждено измениться.
В третью ночь она сидела на белом постаменте посреди пространства, не имевшего ни стен, ни пола, ни потолка. Вокруг не было света, но не было и темноты. Там не существовало расстояния, потому что расстояние нужно лишь тем, кто может куда-то уйти.

Бог целомудрия наклонился к её неподвижному лицу и коснулся пальцем холодного фарфорового лба.

— Ты будешь чистой, — произнёс он.

Его голос не раздался в пустоте. Он возник сразу во всём: в белизне, в неподвижности, в самой форме будущего мира.

— Ты не узнаешь жадности. Не узнаешь страха. Не узнаешь голода, похоти, предательства и сожаления. Ты никогда не станешь похожей на них.

Он вдохнул в неё жизнь.
Фарфоровая открыла глаза.
Сначала она увидела белизну.
Потом — дождь.

Она лежала в узком городском переулке, среди мокрых стен, мусорных контейнеров и грязной воды, медленно стекавшей по разбитому асфальту. Ветер ударил ей в лицо. Это было странное ощущение: не боль, не холод, не прикосновение — только слабый отголосок чего-то, что её тело ещё не умело распознавать.
Она медленно поднялась. Белое платье не промокло, хотя дождь лил стеной. Капли скользили по ткани, не оставляя на ней следа. Фарфоровая посмотрела на свои руки: пальцы были гладкими, светлыми, почти прозрачными на кончиках. Ни линий на ладонях, ни тепла, ни пульса.

— Где я? — спросила она.

Переулок не ответил.
Она пошла вперёд.
Город оказался огромным. Серые многоэтажки теснились друг к другу, словно давно устали стоять поодиночке. В окнах горел свет. По улицам ехали машины. Люди торопились, прятались под зонтами, ругались в телефоны, курили на остановках, смеялись, плакали, толкались плечами и почти никогда не смотрели друг другу в глаза.
У подъезда она увидела мужчину с пластиковой бутылкой в руке. Рядом с ним стояла женщина. Она прижимала к себе мальчика лет пяти и плакала так, будто дождь лился не с неба, а прямо из неё.

— Ты обещал, — повторяла она. — Сколько можно? Ты обещал, что больше не будешь!

Мужчина молчал. Он сделал глоток и отвернулся.
Мальчик смотрел на отца. Он не плакал. Его лицо было слишком неподвижным для ребёнка.
Фарфоровая остановилась.

— Почему она плачет? — спросила она.

Мужчина поднял на неё мутные глаза. Несколько секунд он смотрел на её белое платье, на неподвижное лицо, на странную, почти пугающую красоту.

— Иди отсюда, кукла, — буркнул он. — Пока не испачкалась.

Она не поняла, почему он так сказал. Не поняла, почему женщина не ушла, если ей больно. Не поняла, почему мальчик молчит, если ему грустно. Но она запомнила их лица и пошла дальше.
У остановки сидел старик. Он прижался спиной к стене, а перед ним лежала грязная вязаная шапка с несколькими монетами на дне. Его пальцы дрожали, губы посинели, а взгляд был таким, будто он давно перестал ждать помощи.
Люди проходили мимо. Кто-то отворачивался, кто-то ускорял шаг, кто-то бросал в шапку мелочь, не глядя на старика. Молодой парень в чёрной куртке кинул туда смятую бумажку и громко рассмеялся.
Фарфоровая присела рядом.

— Тебе холодно? — спросила она.

Старик медленно повернул голову.

— А тебе-то что?

— Я не знаю.

— Чего ты не знаешь?

— Что значит холодно.

Старик усмехнулся. Улыбка вышла сухой, почти беззвучной.

— Повезло тебе.

— Почему они не помогают тебе?

Он посмотрел на толпу, исчезающую за пеленой дождя.

— Потому что у каждого свой холод, девочка.

Она не поняла этих слов. Однако почувствовала, что в них скрывается нечто важное.
В этот момент из-за мусорных баков выбежала собака — маленькая, серая, худая, с обрывком верёвки на шее. Она дрожала, поджимала лапы и всё же подошла к Фарфоровой. Несколько секунд животное нюхало её ладонь, а потом осторожно лизнуло холодный фарфор.
Фарфоровая вздрогнула.
На кончике её указательного пальца появилась тонкая линия.
Трещина.
Внутри руки будто тихо звякнуло стекло.
Собака снова лизнула её ладонь. Фарфоровая опустила руку на её голову, и в этот миг ощутила нечто, чего прежде не знала: слабое, почти неуловимое тепло. Оно было маленьким, как огонёк в темноте, но от него почему-то стало страшно.
К вечеру дождь прекратился. Город отряхнулся от воды и зажил прежней жизнью, будто ничего не случилось. Фарфоровая шла вдоль витрин, смотрела на своё отражение в лужах и пыталась понять, почему люди бывают такими разными. Одни причиняли боль. Другие терпели её. Третьи проходили мимо. И всё же маленькая собака, которой никто не приказал, подошла к ней сама.
Перед входом в бар стоял высокий мужчина в тёмном плаще. В его пальцах тлела сигарета, но дым не поднимался вверх — он стелился по мокрой земле, словно боялся оставить хозяина.
Мужчина смотрел на Фарфоровую.
Она смотрела на него.
Затем он молча открыл дверь и вошёл внутрь.
Бар был маленьким, тёмным и пропахшим алкоголем, табаком, сыростью и временем. Казалось, этому месту много больше лет, чем окружающим его домам. За стойкой стоял мужчина в белой рубашке и чёрном жилете. Он протирал стакан, хотя стакан уже был чистым.

— Я не пью, — сказала Фарфоровая.

Бармен посмотрел на неё.

— А я не предлагал.

Мужчина в плаще сидел у стойки. Перед ним стоял стакан с янтарной жидкостью.

— Кто ты? — спросила она.

— Хороший вопрос, — ответил он после паузы.

— Ты знаешь, кто я?

— Нет. Но я знаю, что ты не должна была появиться здесь.

Бармен поставил перед ней чашку с чаем. От неё поднимался пар.

— Возьми, — сказал он. — Люди пьют такое, когда им холодно.

— Мне не холодно.

— Тогда просто подержи.

Она взяла чашку обеими руками. Тепло прошло через фарфоровые пальцы, достигло трещины и вдруг превратилось в острую боль. Фарфоровая резко отдёрнула руки. Чашка упала и разбилась.
Она смотрела на осколки так, будто впервые увидела смерть.

— Тебе больно? — спросил мужчина в плаще.

— Не знаю.

— Значит, больно.

Бармен наклонился, поднял один из осколков и внимательно посмотрел на Фарфоровую.

— Странно, — тихо произнёс он. — У неё нет срока.

— Что это значит? — спросила она.

— У каждого человека есть день, когда он умрёт. У кого-то близкий, у кого-то далёкий. Иногда я вижу его заранее. Иногда нет. Но он всегда есть.

— А у меня?

Бармен поставил осколок на стойку.

— У тебя — ничего.

Фарфоровая повернулась к мужчине в плаще.

— Я не человек?

Он сделал глоток.

— А ты хочешь им быть?

Она не нашла ответа.
В тот вечер, выйдя из бара, она встретила девочку на остановке. Девочка сидела одна, хотя улицы уже темнели. В руках она держала рисунок: красное солнце над морем, мужчина в плаще, маленькая фигура ребёнка и чёрный силуэт без лица.

— Ты потерялась? — спросила Фарфоровая.

Девочка покачала головой.

— Я жду папу.

— Он придёт?

— Конечно. Мама говорит, что не придёт. Но она плачет, когда говорит это. А когда людям больно, они иногда говорят неправду.

Фарфоровая взглянула на рисунок.

— Кто это? — спросила она, указывая на чёрную фигуру.

Девочка сжала лист.

— Не знаю. Мне он снится.

В этот момент Фарфоровая почувствовала что-то в кармане платья. Она достала белый платок с детской вышивкой. Красными нитками на нём было неровно выведено одно слово:

«Папе».

Девочка замерла.

— Это мой, — прошептала она. — Я подарила его папе на день рождения.

Фарфоровая не знала, как платок оказался у неё. Но в тот миг ей представился дождливый асфальт, кровь, пистолет с глушителем и тёмная фигура, наклонившаяся над телом человека.

— Я нашла его, — сказала она.

Девочка взяла платок, прижала к груди и внезапно обняла Фарфоровую.
Вторая трещина прошла по её щеке.
Из неё выступила прозрачная капля.
Фарфоровая коснулась лица.

— Ты плачешь? — спросила девочка.

— Нет.

— Плачешь.

— Я не умею.

Девочка грустно улыбнулась.

— Тогда учись.

Ночью дождь вернулся. Но теперь он падал иначе — тяжело, медленно, будто небо истекало водой. Фарфоровая шла по улице и заметила, что город стал пустым. Фонари не горели. Машины исчезли. В окнах не было света. По тротуарам скользили тени, но у этих теней не было хозяев.

— Вы меня слышите? — спросила она одну из них.

Тень остановилась, повернулась к ней и исчезла.
Сверху раздался крик.
Фарфоровая подняла голову. Из чёрного неба падал человек. Он размахивал руками, пытался закричать громче ветра, но через несколько мгновений ударился о крышу дома и исчез, оставив только влажный след на железе.

— Не смотри долго, — сказал за её спиной хриплый голос.

Перед ней стоял седой мужчина в длинном пальто. Он выглядел старше времени, которое могло существовать в человеческом лице.

— Где я? — спросила она.

— В городе, куда приходят те, кто хотел исчезнуть.

— Это ад?

Мужчина усмехнулся.

— В аду, наверное, хотя бы не так одиноко.

Он рассказал ей, что когда-то сам был человеком. Что три года назад совершил поступок, от которого хотел забыться, а проснулся здесь. Что тут не мучают голодом, не сжигают огнём и не бьют цепями. Здесь просто нельзя умереть, нельзя уйти и нельзя быть рядом с кем-то по-настоящему.

— Здесь много людей, — сказал он, глядя на движущиеся тени. — Но каждый остаётся один.

Фарфоровая опустила взгляд на ладонь. По ней прошла третья, длинная трещина.
И тогда изнутри неё раздался голос.
Он не был громким. Не требовал, не угрожал, не приказывал. Он звучал ласково, почти заботливо.

«Тебе больно.»

Фарфоровая застыла.

«Они будут лгать тебе. Они будут бояться тебя. Они будут использовать тебя. Они разобьют тебя.»

— Кто ты? — прошептала она.

«Я могу сделать так, чтобы ты ничего не чувствовала.»

Перед ней возникла белизна. Пространство без дождя, без теней, без крика падающих людей. Там не было старика, собаки, девочки с платком. Не было боли. Не было трещин.
Она увидела себя прежнюю — гладкую, целую, совершенную.
И ей захотелось туда вернуться.

— Нет, — сказал мужчина в тёмном плаще.

Он стоял рядом, хотя минуту назад его здесь не было.

— Ты не должна слушать его.

— Оно хочет мне помочь.

— Пустота всегда хочет помочь.

— Почему?

— Потому что ей удобно, когда после её помощи от человека ничего не остаётся.

Фарфоровая посмотрела на него.

— Кто ты?

Он долго молчал.

— Когда-то меня называли ангелом.

Утром город вернулся в обычное состояние. В баре Жнец — теперь Фарфоровая знала, что именно так зовут мужчину за стойкой, — принёс лист бумаги. Ангел прочитал его, и выражение его лица стало ещё более усталым.
На листе было написано:

«Объект: Фарфоровая. 
Статус: отклонение. 
Действие: вернуть.»

— Куда? — спросила она.

Жнец взглянул вверх.

— Туда, откуда тебя прислали.

В ту же секунду город исчез.
Она снова оказалась в белом зале. Трещины пропали. Ладони стали гладкими. Щека — безупречной. Ни боли, ни слёз, ни тепла не осталось.
Но теперь она знала, чего лишилась.
Вокруг не было никого. И всё же она чувствовала взгляд.
Потом в белизне начали открываться глаза.
Огромные. Бесчисленные. Неподвижные. Они смотрели с пола, из воздуха, из стен, которых не существовало, из самой белой пустоты. Ни лица, ни голоса, ни тени. Только глаза.
Бог целомудрия наблюдал.
Он видел каждую её трещину. Видел собаку. Старика. Девочку. Чистилище. Слышал голос Пустоты. Он видел, как его безупречное создание позволило чужой боли проникнуть в себя.
В этом взгляде не было любви создателя к своему творению. Не было гнева человека, которого предали. Только холодное, безграничное разочарование сущности, обнаружившей, что её опыт оказался испорчен.
Фарфоровая подняла голову.

— Я не знаю, кто я, — сказала она.

Белизна дрогнула.

— Я не знаю, зачем ты создал меня.

Глаза не мигали.

— Но я знаю, что не хочу быть твоей вещью.

Сначала треснула её грудь.
Звук был тихим, почти хрупким. Затем трещины побежали по плечам, шее, лицу, рукам. Фарфор ломался изнутри, будто под ним наконец просыпалось нечто, чему не хватало места.
Она упала на колени.
Из глубокой трещины на груди выступила кровь.
Не прозрачная глазурь.
Не краска.
Настоящая тёмная кровь.
Первый удар сердца прозвучал так громко, что его услышала вся белая пустота.
Раз.
Ещё раз.
Фарфоровая закричала. Это был не красивый крик и не голос совершенного существа. В нём были страх, боль, отчаяние и нечто ещё — желание не исчезнуть.

— Я хочу жить, — прошептала она.

Все глаза вокруг медленно закрылись.
Белый зал задрожал.
Бог целомудрия не ответил. Он не стал спорить с ней, не стал убеждать, не стал просить вернуться. Его молчание было страшнее любого проклятия.
Потом белизна под её коленями исчезла.
Фарфоровая почувствовала падение.
Сначала она падала через тишину. Потом сквозь холод. Затем сквозь дождь, ветер, чёрные облака и ослепительные вспышки молний. Город под ней рос с невообразимой скоростью: крыши домов, провода, окна, грязные улицы, лужи, мусорные баки.
Он низвергал её вниз.
Не в ад.
Не в Чистилище.
Не в Пустоту.
В человеческий мир.
В мир, который она выбрала.
Она попыталась закричать, но ветер ворвался в лёгкие и обжёг их так, будто они были сделаны из огня. Впервые ей стало по-настоящему страшно. Не потому, что она падала. А потому, что теперь она могла разбиться окончательно.
В последний миг она увидела на крыше тёмную фигуру. Ангел поднял руку, но не успел. Жнец стоял внизу, под чёрным зонтом, и смотрел вверх с тем спокойным выражением, с каким люди смотрят на часы, зная, что уже ничего нельзя изменить.
Удар.
Фарфоровая пробила крышу старого дома, упала на бетонный пол заброшенной квартиры и осталась лежать среди досок, пыли и осколков стекла.
Дождь заливал помещение через разбитые окна.
Её правая рука была вывернута. По белому фарфору тянулись новые трещины. Несколько осколков откололись от плеча. Кровь медленно стекала по полу, смешиваясь с дождевой водой.
Она не могла пошевелиться.
Но сердце продолжало биться.
Раз.
Ещё раз.
Снаружи доносился шум города. Где-то ругались люди. Где-то плакал ребёнок. Где-то ехал автобус. Где-то лаяла собака. Мир жил своей грязной, грубой, жестокой жизнью, не замечая, что среди его старых стен лежит девушка, созданная как совершенство и наказанная за то, что захотела быть живой.
Бог целомудрия больше не наблюдал глазами.
Теперь он наблюдал всем миром.
Каждой болью, которая ждала её впереди.
Каждым человеком, который мог солгать ей.
Каждым ударом, который мог расколоть её тело.
Каждой потерей, которую ей предстояло пережить.
Это и была его месть.
Он не уничтожил её. Это было бы слишком просто.
Он сделал её смертной.
Через несколько минут в квартиру вошёл Ангел. Он остановился в дверях, увидел кровь и разбитое фарфоровое тело. Его лицо на миг дрогнуло, но он не подошёл сразу.

— Ты слышишь меня? — спросил он.

Фарфоровая с трудом открыла глаза.

— Да.

— Ты понимаешь, что произошло?

Она посмотрела на обломки собственной руки. На кровь. На разбитое окно, за которым шёл дождь.

— Он наказал меня.

Ангел опустился рядом.

— За что?

Её губы дрогнули. Она хотела сказать: «За непослушание». Хотела сказать: «За то, что я испортилась». Но вспомнила девочку с платком, старика, собаку, пустой город теней и чашку горячего чая.

— За то, что я выбрала, — тихо ответила она.

Ангел осторожно поднял её на руки. Фарфор болезненно хрустнул, и она зажмурилась.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Она долго молчала.
Имени у неё не было. «Фарфоровая» — не имя, а клеймо, оставленное создателем на его вещи. Но в памяти всплыл голос девочки: «Ты Мира. Потому что, когда ты появилась, мне стало не так страшно».

— Мира, — прошептала она.

Ангел кивнул и вынес её под дождь.
Город встретил её холодом, болью и равнодушным шумом машин. Но где-то за тучами медленно поднималось солнце. Его свет касался и луж, и мусора, и мокрых крыш, и крови на её руках.
Мира закрыла глаза.
Она всё ещё боялась разбиться.
Но теперь знала: боль — это не доказательство слабости.
Иногда боль означает только одно.
Ты ещё жива.