6. Трапеза мира

Рождественское небо над нашим городком к вечеру окончательно очистилось от серой хмари и налилось глубокой, плотной чернильной синевой. По этому бархатному холсту густо высыпали колючие зимние звёзды. Мороз крепчал, воздух становился до того хрустальным, что каждый далёкий стук калитки отзывался чистым колокольным отзвуком.
Наша великая снежная цитадель высилась посреди улицы, словно древний форпост. В сиреневых сумерках вырезанная Васькой звезда над воротами слабо мерцала, ловя лазурные отсветы угасающей зари. Дух примирения, тихий и благодатный, опустился на наш переулок.
В ту самую минуту, когда мороз начал ощутимо покалывать наши раскрасневшиеся щёки, тяжёлая дверь нашего дома с глухим гулом отворилась. Из тёплых сеней на просторное крыльцо вышел отец. Он в руках своих нёс широкий деревянный стол, за которым обычно летом на веранде собиралась вся наша семья.
Отец поставил стол у самых перил, под прикрытием навеса, и шумно выдохнул облако сизого пара. Следом за ним вышла мама, бережно неся в руках огромную, накрытую расшитым полотенцем глиняную чашу, из-под которой струился умопомрачительный дух свежей выпечки.
– Ну что, труженики? – весело позвал отец, и его раскатистый голос разнёсся по всему двору. – Будет воевать-то, отвоевались! Пора и честь знать. Подходи к столу, подкрепляйтесь, мирные люди!
Мы сорвались первыми и шумно встали у крыльца, переминаясь в валенках с ноги на ногу. За нами радостно шагнул Колька. Нюрка застыла у ворот, заворожённая этим ласковым призывом, а Анька уже манила её рукой.
Васька подошёл самым последним. Вся его бывалая дворовая спесь растаяла. Он шёл медленно, смущённо тёр огрубевшие пальцы о полы старенького ватника и постоянно поправлял съехавшую кроличью ушанку. Он остановился у нижней ступени, не смея поднять глаз на хозяина дома.
Мама, заметив смятенье его души, шагнула к краю крыльца. Её лицо светилось той чистой материнской добротой, перед которой отступает любая злоба. Она ласково посмотрела на Ваську и протянула ему тёплое блюдо, на котором золотились пышные домашние кренделя.
– Василий, подходи ближе, сынок, – тихо и напевно позвала мама. – Подходи, не стыдись. Ты, Вася, больше всех потрудился, своими руками разорённое восстановил. Угощайся. Кренделя ещё горячие, с пылу с жару.
Эти простые слова – «ты больше всех потрудился» и это тёплое «сынок» – подействовали на Ваську сильнее любого наказания. Под его бровями блеснули крупные слёзы, которые он тут же торопливо размазал рукавом. Он поднялся на ступеньку, и его большая рука робко потянулась к блюду:
– Спасибо вам, тёть Маш... Простите меня...
– Главное, что по-человечески всё закончили, Василий, – ответил отец, сгребая его за плечо своей огромной тёплой ладонью и увлекая к столу. – Сила-то у тебя отцовская, крепкая. Её на добрые дела тратить надо, помни это.
В этот миг Нюрка осмелела и подошла ближе к Аньке. Моя сестра, не помня зла, тут же протянула ей кусок пирога с брусникой. Остальные мальчишки – Толян и Сенька – тоже придвинулись к столу. Вся дворовая вражда испарилась, словно дурной сон.
Пока мы разбирали дышащие жаром кренделя, отец принялся разливать по кружкам горячий чай из пузатого медного самовара, гудевшего на краю стола. Это был мамин особый настой на лесных травах: с сушёной земляникой, липовым цветом и духмяной мятой, собранной ещё летом, аккурат на Троицу.
Над крыльцом поднялось такое благоуханное облако, что казалось, будто лютая зима на мгновение отступила. Мы стояли вокруг стола, обжигая пальцы о горячие кружки, пили этот благословенный настой и знали: пока жив отец, пока в переднем углу нашей горницы перед иконой тихо теплится рождественская лампадка, никакая тьма не сможет одолеть свет веры, надежды и любви.