и зелёное море тайги

     - Неся дары, ходя опасно,
     Забыв о том, что было.
     Остановись, мгновенье ! Ты ужасно.
     И время встало. Пока не сгнило.
     Моё поэтическое видение скорого будущего путиноидной России выгодно отличало меня от оголтелых орд разного вида несогласных, с кем объединяло меня твёрдое убеждение во вредности для страны и народа нынешнего режима, но поскольку я не обладал навыками вить никчёмушные словеса, чем могут похвастать те самые несогласные, вся жизнь которых заключается в бездумной вязи бессмысленных слов, оплачиваемой загадочными фондами и отдельными частными лицами, я же мог только видеть и понимать увиденное, неизменно называя вещи своими именами, не требуя никакой и ни от кого оплаты, и таким образом я чувствую своё превосходство над помянутыми уже в третий ( по Снарку ) раз несогласными, коих, по словам Вольтера, стоило бы выдумать, если бы они не существовали на самом деле.
    - Мне за державу обидно, - шевелил усами утопший о прошлом годе не привычный для сказочек коалы сазан, а бывший таможенник Верещагин, немного не доживший до того дня, когда будет арестован, запытан до полусмерти и отправлен к ближайшей стенке на расстрел под грохот двигателя грузовика, обвинённый в службе в военизированном учреждении прошлой страны.
    - Нам - то не гони, - даже после смерти спорил с имперцем и государственником боец за национальную независимость Абдулла, и при жизни не видевший ничего негативного в слове басмач, - если для державы надо обратить всех соседей в рабов, подобных русским, то ссал я и срал на такую державу.
    Верещагин вскипал гневом и приводил басмачу десятки примеров, по которым неизбежно выходило, что все абсолютно колониальные империи планеты поступали примерно одинаково, что было обусловлено политологий, социологий и прочими болтологиями, на что Абдулла вполне разумно отвечал, что вся эта шняга была опровергнута Пророком еще сотни лет назад. Так и не прийдя к консенсусу, вчерашние враги дожидались бродячего, словно средневековый рыцарь, красноармейца Сухова, и тот, придя, наводил порррядок недрожащей рукой с сурово зажатой в ней винтовкой Мосина. Абдулла погибал под граненым штыком, а таможенник удостаивался персональной горячей, но справедливой пули. Затем Сухов насиловал жену Верещагина, гарем Абдуллы и ненароком попавшего под горячий член Петруху. Садился на берегу Каспия и пел мужественным голосом, с трудом удерживая мужскую скупую слезу, катящуюся по небритой щеке.
    - Горит и кружится планета ...
    Ну, и так далее.