Дело дрянь. Гл. 24. Сам такой

Исследование об убийстве Ицхака Рабина в 28 главах.
Перейти к первой главе: http://proza.ru/2026/07/16/2165

---

В обсуждении публикации «Дайте солнышку взойти» спор в какой-то момент покидает область фактов. Один из участников называет Игаля Амира «психически неуравновешенным», а людей, оправдывающих его, — «одержимыми гордыней» и уверенными в обладании «высшей истиной». В другом фрагменте уже ненависть к Нетаниягу описывается как явление, которое должен объяснять психиатр.

Направления обвинений противоположны, но ход мысли одинаков. Политическая позиция другого человека кажется настолько чужой, что обычной ошибки для её объяснения уже недостаточно. Если разумный человек не может думать так, значит, перед нами либо нравственная порча, либо расстройство. После этого слушать доводы необязательно: симптом не опровергают, его диагностируют.

Такой язык особенно соблазнителен после политического убийства. Поступок Амира чудовищен, а попытки представить его благородным мстителем вызывают естественное отвращение. Хочется отделить преступника и его почитателей от нормального общества непроходимой границей. Одновременно противник левого лагеря может видеть ненормальность в другом: в публичной скорби, ненависти к Нетаниягу, коллективном обвинении правых и уверенности государства в собственной нравственной исключительности.

Но слово «ненормальный» соединяет слишком много разных суждений. Оно может означать «я считаю эту мысль ложной», «этот поступок нарушает моральную норму», «этот человек не похож на людей моего круга» или настоящее медицинское утверждение. Пока эти значения не разделены, психиатрический язык только маскирует политическое исключение.

## Упрямство ещё не болезнь

Психическое расстройство нельзя установить по одному политическому убеждению, его ошибочности или даже его связи с преступлением. Клиническая оценка требует сведений о человеке, его восприятии действительности, мышлении, поведении и функционировании. Уверенность в заговоре не является диагнозом. Ненависть к премьер-министру не является диагнозом. Готовность убить во имя идеи тоже не позволяет автоматически решить, страдал ли преступник психозом.

Особенно важно не смешивать жёсткое идеологическое убеждение с бредом. Бредовое переживание относится к клинической картине и оценивается не только по ложности мысли, но и по тому, как она возникла, как удерживается и связана ли с другими симптомами. Политическая идея может быть фактически ложной, почти непроницаемой для возражений и нравственно отвратительной, оставаясь при этом понятной из языка, ценностей и среды человека.

Для промежуточных случаев иногда используют понятие сверхценной идеи. Так называют убеждение, которое возникло из обычных переживаний и ценностей, воспринимается человеком как собственное и осмысленное, но получает несоразмерное значение и начинает господствовать над вниманием и поведением. Это понятие остаётся спорным и определяется в литературе неодинаково. Поэтому оно полезно прежде всего как предупреждение: между обычным мнением и психотическим бредом нет простой лестницы, по которой можно расставить политических противников.

Эта граница не смягчает ответственность Амира. Если человек понимает свои действия, выбирает цель и действует ради разделяемой идеологии, отсутствие психоза делает политическое и нравственное объяснение преступления важнее, а не слабее. Объявив убийцу просто безумным, общество получает удобное исключение: здоровым людям будто бы нечего узнавать о собственной риторике, групповых нормах и оправдании насилия.

Исследования радикализации не обнаруживают одного психиатрического профиля, объясняющего терроризм. В отдельных подгруппах, особенно среди действующих в одиночку преступников, расстройства встречаются и могут иметь значение. Но качество данных неодинаково, а общая связь остаётся сложной и противоречивой. Политическое насилие нельзя ни объяснить одной болезнью, ни защитить от медицинского исследования заранее.

## Толпа не выключает разум

Старая картина толпы выглядит просто: человек входит в массу, теряет индивидуальность и начинает действовать иррационально. Она удобна тем, что объясняет всё одним превращением. Пока человек один, он разумен; рядом с другими заражается общим безумием.

Современные исследования предлагают более точный образ. В группе человек не обязательно теряет способность рассуждать. У него меняется то, какая часть личности становится главной и какие нормы воспринимаются как обязательные. Если люди ощущают себя участниками общего «мы», они обращают больше внимания на цели, угрозы и правила именно этого «мы».

Такое переключение может давать противоположные результаты. Во время бедствия общая принадлежность помогает незнакомым людям сотрудничать и спасать друг друга. На политическом митинге она позволяет выдерживать страх и действовать совместно. Но та же способность усиливает норму вражды, если группа считает презрение, унижение или насилие правильной защитой своих.

Материал публикации показывает обе стороны этого механизма без всякой лаборатории. Для одних участие в церемонии памяти Рабина выражает верность демократическому запрету на политическое убийство. Для других та же церемония означает согласие с коллективным обвинением правых и признание политического наследия Рабина. Один человек поёт песню мира, потому что принадлежит к обществу скорбящих. Другой отказывается петь, потому что принадлежит к обществу обвинённых.

Издевательская песня выполняет такую же координирующую работу с противоположным знаком. Смеясь, люди показывают друг другу, что официальный траур не обладает над ними нравственной властью. Враждебные выкрики против Нетаниягу, о которых вспоминает участник обсуждения, сообщают норму другого лагеря: именно правый лидер должен нести политическое клеймо после убийства.

Это не делает поступки равными. Насмешка над убитым, крик на улице и выстрел в человека имеют разную тяжесть. Симметрия находится только в способе построить границу: каждая сторона использует публичное действие, чтобы показать, кто входит в её нравственное «мы» и кто остаётся снаружи.

## Позиция, которая сообщает, кто ты

В первой главе мы различили убеждение-карту и убеждение-знак. Теперь можно увидеть следующий переход. Знак принадлежности становится присягой, когда публичная позиция не просто помогает узнать своих, а подтверждает право человека оставаться среди них.

Фраза «Амира осудили на основании достаточных доказательств» может быть обычным выводом о деле. Но в определённой среде она дополнительно означает: я доверяю государственным учреждениям, не снимаю ответственность с правого радикализма и признаю официальную память об убийстве. Фраза «вопросы Хамиша остались без ответа» тоже может быть содержательным возражением. Но она способна сообщать другое: я не позволю государству унизить мой лагерь и не приму рассказ, написанный победителями.

Когда социальное значение становится главным, оговорка воспринимается как нарушение верности. Человек, признающий выстрелы Амира, но критикующий Равива и ШАБАК, раздражает обе стороны: для одной он подпитывает конспирологию, для другой оправдывает систему. Человек, осуждающий убийство, но не принимающий Осло и коллективную ответственность правых, оказывается слишком неудобным для двух готовых лагерных историй.

Именно способность удерживать такие сочетания проверяет, остаётся ли позиция выводом или уже стала присягой. Вывод допускает разделение: это доказано сильнее, это слабее, здесь государство виновно, а здесь обвинение не установлено. Присяга требует целого пакета. Приняв один пункт, человек должен принять остальных героев, виновников и источники доверия.

## Почему видимое единодушие обманывает

Представим небольшую компанию, в которой отношение к убийству Рабина давно стало знаком политической порядочности. Большинство её участников по отдельности не изучало материалы суда. У нескольких есть сомнения, но никто не хочет первым произнести фразу, после которой его сочтут защитником убийцы или, наоборот, слугой государства.

Первый участник повторяет безопасную для группы формулу. Второй слышит уверенный голос и решает, что у говорящего, вероятно, есть основания, которых он сам не знает. Третий видит уже двух согласных и скрывает собственную неуверенность. Через некоторое время каждый наблюдает почти полное единодушие, хотя первоначально оно состояло из смеси убеждённости, слабого знания и нежелания платить за несогласие.

Это не утверждение о конкретных авторах комментариев. Мы не знаем их частных сомнений и не вправе приписывать им притворство. Перед нами только модель, объясняющая важное различие: публично выраженная позиция и внутреннее убеждение могут не совпадать полностью.

Социальная цена необязательно принимает форму угрозы или наказания. Достаточно риска показаться смешным, потерять уважение друзей, быть исключённым из разговора или вынужденным бесконечно доказывать собственную порядочность. Исследования самоцензуры показывают, что люди действительно способны приспосабливать публичный образ к норме среды, хотя масштаб и условия этого поведения нельзя заранее считать одинаковыми в любом обществе.

Затем возникает вторая ошибка. Видимое согласие принимают за независимое подтверждение истины: столько умных и порядочных людей не могут заблуждаться одинаково. Но голоса не независимы, если участники ориентировались друг на друга и на общую цену несогласия. Десять повторений могут происходить из одного исходного источника и одной групповой нормы.

Так присяга начинает изображать доказательство. Чем дороже произнести противоположное, тем убедительнее выглядит оставшееся единодушие. Группа сама создаёт картину, которая затем подтверждает её исходную правоту.

## Два проекта нормального Израиля

Ветка комментариев показывает не только разные оценки Рабина. В ней сталкиваются два представления о том, какой Израиль следует считать нормальным.

В одном рассказе нормальный Израиль способен спорить с лидером, не превращая его в предателя. Он уважает военную и государственную биографию Рабина, осуждает политическое убийство независимо от отношения к Осло и не ищет в Амире благородства. Защитники убийцы оказываются не просто неправыми, а людьми, выпавшими из нравственной нормы страны и - что немловажно - её религиозной традиции.

В другом рассказе нормальный Израиль был присвоен старой элитой. Она навязала опасный мирный процесс, использовала смерть Рабина для обвинения всех правых, превратила партийную скорбь в государственную обязанность и объявила чужой политический опыт отклонением. Отказ от церемонии или сомнение в официальном рассказе тогда становится способом вернуть себе свободу.

Обе стороны говорят не только о фактах. Они распределяют гражданство в символическом смысле. Кто имеет право представлять Израиль? Чья боль является общей? Чьё недоверие считается разумным, а чьё — болезнью? Какой человек может ошибаться и всё же оставаться своим?

Именно поэтому взаимная психиатрия так удобна. Диагноз завершает борьбу за нормальность одним словом. Если противник болен, его версия Израиля не нуждается в обсуждении. Но такая победа покупается отказом от объяснения: мы больше не видим ни реальных причин отчуждения, ни социальных правил, поддерживающих убеждение.

## Не диагноз, но и не оправдание

Отказ от заочной психиатрии не означает, что все убеждения равно разумны и безобидны. Групповая идея способна быть ложной. Она может стать непроницаемой для данных, оправдывать расчеловечивание и подготавливать насилие. Понимание механизма не отменяет оценки и ответственности.

Но точное объяснение меняет место ответственности. Если политическая ненависть является только симптомом отдельного больного, обществу достаточно изолировать его. Если она выросла из понятного языка предательства, группового унижения, публичных сигналов и награды за верность, отвечать приходится также тем, кто создавал и поддерживал эти нормы, — не как соучастникам конкретного преступления без доказательств, а как участникам политической среды.

То же относится к противоположному лагерю. Назвав всех сомневающихся конспирологами, защитник судебного вывода освобождает себя от обязанности отвечать на реальные вопросы о Равиве, охране, секретности и коллективном обвинении правых. Медицинское или моральное клеймо позволяет выиграть разговор, не исправляя процедуру, которая породила недоверие.

На основании одной ветки комментариев нельзя определить, насколько часто политическая позиция становилась присягой среди русскоязычных израильтян. Но ветка ясно показывает сам язык взаимного исключения. Каждый лагерь предъявляет собственную версию нормальности, а затем объясняет чужую позицию недостатком разума или нравственности.

Если для такого превращения не требуется массовая болезнь, следующий вопрос становится историческим. Откуда взялось русскоязычное «мы», которому официальный траур мог казаться чужим, а обвинение правых — личным унижением? Ведь в 1992 году многие новые репатрианты голосовали именно за Рабина. Значит, перед нами не неизменная культура и не врождённая политическая склонность. Нужно восстановить путь от надежды и практического выбора к общей биографии обмана, неравенства и принадлежности.

Глава 25 - http://proza.ru/2026/07/21/828