Дело дрянь. Гл. 25. Мы

Исследование об убийстве Ицхака Рабина в 28 главах.
Перейти к первой главе: http://proza.ru/2026/07/16/2165

---

В конце предыдущей главы возник вопрос: откуда взялось русскоязычное «мы», для которого официальный траур по Рабину мог стать чужим, а обвинение правого лагеря — личным унижением? Ответ нельзя начинать с предположения, будто выходцы из СССР привезли в Израиль готовую и неизменную политическую природу. В 1992 году многие из них поддержали именно Ицхака Рабина.

В комментариях к публикации «Дайте солнышку взойти» этот факт предъявляют как возражение против образа русскоязычных израильтян, изначально враждебных левым и демократии. Формулировка автора комментария — будто за Рабина голосовали почти все — явно сильнее того, что позволяют установить доступные данные. Но сам поворот реален: массовая алия помогла Рабину победить на выборах 1992 года, а уже через несколько лет значительная часть этого электората искала отдельное политическое представительство и двигалась вправо.

Это различие важно. Голосование ещё не является присягой. Человек выбирает из нескольких предложений, сравнивает обещания, биографии лидеров и собственные нужды. Автор публикации напоминает, что Рабина представляли русскоязычной аудитории как сильного военного руководителя, «битхониста», «Солдата номер один». На решение влияла и неудовлетворённость абсорбцией при правительстве Шамира. Значит, голос за Рабина не обязательно означал принятие всей идеологии левого лагеря или будущих соглашений Осло. Это мог быть практический выбор в пользу безопасности, порядка и надежды на более справедливое устройство жизни.

Но практический выбор способен стать началом групповой биографии. Для этого его должны вспомнить не как один из многих бюллетеней, а как акт доверия: "мы привели их к власти". Тогда последующее разочарование тоже меняет форму. Партия не просто ошиблась или не справилась. Она "обманула нас".

## Обещание, которое проверяют у операционного стола

Один из участников обсуждения отвергает ответ, что при Рабине положение репатриантов всё же несколько улучшилось. Он говорит, что речь шла не о небольшом росте благосостояния. Обещанием была базовая социальная справедливость.

Его примеры намеренно устроены так, чтобы перевести государственную политику в личный опыт. Два хирурга стоят у одного операционного стола и выполняют одну работу, но один получает достойную оплату и социальные гарантии, а другой — минимальную зарплату и перспективу бедности. Молодой человек служит в боевой части, получает образование, работает и платит налоги, но перед браком должен заново доказывать религиозному учреждению своё еврейство.

Мы не знаем, какие именно случаи стояли за этими репликами, и не можем по ним измерить положение всей алии. Однако сами проблемы не выдуманы веткой комментариев. Утрата профессионального статуса, трудности с жильём и занятостью стали важной частью опыта абсорбции. Различие между правом на репатриацию и признанием евреем по религиозному праву действительно создало для многих граждан унизительные препятствия в вопросах брака. Позднейшие исследования описывают это ощущение как один из устойчивых источников отчуждения.

В той же ветке приведено стихотворение Евгения Клячкина с формулой: «Страна для евреев — ей не до евреев». Оно датировано июлем 1990 года, то есть появилось до победы Рабина. Эта дата разрушает слишком удобное объяснение, будто чувство обмана породило только его правительство. Жильё, бюрократия, потеря статуса и несовпадение обещанной родины с повседневностью стали болезненными ещё при Шамире.

Здесь и проходит первое важное разделение. Можно спорить, насколько улучшилось экономическое положение репатриантов при Рабине. Автор публикации считает, что улучшение было и что его противники не хотели это признавать. Комментатор отвечает, что прибавка к достатку не исполняет обещания равенства. Эти утверждения не обязательно исключают друг друга. Доход может расти, а чувство унижения сохраняться. Человек способен жить лучше, чем два года назад, и всё же считать, что его квалификацию обесценили, гражданство признали неполным, а участие в общей судьбе страны приняли как должное.

Политическое разочарование становится особенно сильным, когда обещание было не только материальным. Квартиру можно измерить, зарплату сравнить, очередь сократить. Но обещание дома означает ещё и признание: здесь тебе не придётся снова объяснять, кто ты и почему имеешь право находиться среди своих. Нарушение такого обещания воспринимается уже не как неудачная программа, а как отказ в принадлежности.

## Как отдельные обиды находят общее подлежащее

У одного человека не признали диплом. Другому пришлось спорить с чиновником. Третий не смог заключить брак в своей стране. Четвёртый получил жильё и нашёл хорошую работу. Пока эти истории существуют отдельно, из них не следует единый политический вывод.

Чтобы возникло групповое «мы», разным событиям нужно общее подлежащее и общий виновник. Кто-то должен соединить их в рассказ: "это происходит не просто со мной; так обращаются с нами*" Затем рассказ получает прошлое — обещания, которыми нас привлекли, — и будущее: кто способен восстановить справедливость. Исследования политических расколов различают два взаимосвязанных процесса. Снизу людей сближают повторяющиеся формы неравенства и повседневного общения. Сверху политики, журналисты и общественные посредники называют группу, определяют её границы и объясняют, чего она хочет.

В случае большой алии оба движения хорошо различимы. Снизу существовали общие учреждения, очереди, профессиональные потери, языковые трудности и опыт людей, приехавших примерно в одно время. Сверху возникли выражения «русская улица», «русский голос» и «русский Израиль». Они не просто описывали уже готовое население. Они предлагали миллиону очень разных людей увидеть себя участниками одной истории.

Поэтому слово «русские» в публикации опасно принимать буквально. Среди выходцев из СССР различались страны происхождения, поколения, достаток, религиозный статус, отношение к советскому прошлому и политические взгляды. Группа не лежала в обществе готовой. Она собиралась из сходного опыта, общего языка и публичных рассказов о том, что этот опыт означает.

## Своя газета не только сообщает новости

Русскоязычные газеты, радио и телевидение были необходимы людям, ещё не владевшим ивритом настолько, чтобы ориентироваться в новой стране без посредников. Они объясняли законы, учреждения, рынок труда и израильскую политику. Одновременно они сохраняли язык и культурную связь между читателями. Исследования русскоязычных СМИ прямо описывают эту двойную функцию: помощь в интеграции сочеталась с поддержанием отдельной культурной среды.

Из этого не следует, что вся русскоязычная пресса проводила одну правую линию или что именно она создала недовольство. Газета не изобретает неравную зарплату, потерянную профессию или проблему брака. Но она выбирает, какие случаи поставить рядом. Она решает, считать ли их временными трудностями переселения, результатом интересов отдельных учреждений или доказательством отношения государства к «нам».

Так посредник превращает рассеянные неприятности в причинную картину. Если разные унижения постоянно связываются с одной элитой, одним правительством и одним политическим лагерем, у читателя появляется не только мнение о кабинете министров. Возникает рассказ о своём месте в стране: нас позвали, использовали наш труд и голоса, а затем отказались признать равными.

К 1996 году проблемы с жильём и работой, утрата статуса и возмущение соглашениями Осло соединились в одном политическом рассказе. Появилась первая крупная партия, прямо обращавшаяся к русскоязычным репатриантам как к отдельному политическому субъекту; она вошла в союз с победившим Нетаниягу. Это ещё не означает, что социальная обида автоматически ведёт вправо. Она могла получить и левое выражение. Но политическую силу приобрёл тот посредник, который сумел назвать обиду, связать её с безопасностью и предложить от имени группы собственное «мы».

## Почему прежний голос не опровергает новую верность

На первый взгляд голосование 1992 года должно мешать позднейшему рассказу о естественно правой «русской улице». В действительности групповая память умеет включать противоречие внутрь себя.

Такой переход редко совершается в один объявленный момент. Человек не принимает отдельного решения превратить партийное предпочтение в часть личности. Он просто снова и снова рассказывает, почему однажды доверился, что произошло потом и кто оказался виноват. С каждым повторением выбор всё меньше похож на временное решение и всё больше — на главу общей судьбы.

Прежний выбор переописывается как доказательство доверчивости и нанесённой обиды. "Мы были не врагами Рабина. Мы дали ему власть. Тем тяжелее его предательство." После такого поворота начальный голос уже не связывает человека с левым лагерем. Он подтверждает право ненавидеть его сильнее: разочарование предъявляется как цена прежней веры.

В этом есть ловушка мышления. Рассказ становится убедительным не только потому, что объясняет прошлое, но и потому, что защищает достоинство рассказчика. Если признать, что причины были разными, часть обещаний исполнили, а часть неудач не зависела от Рабина, история теряет нравственную ясность. Тогда придётся допустить, что наш выбор мог быть разумным в 1992 году, последующее разочарование — тоже понятным, а вывод о едином обмане — всё же чрезмерным.

Групповая биография предлагает более цельную конструкцию. Она превращает сложное переселение, множество учреждений, экономический цикл, религиозный порядок и опасный мирный процесс в действия нескольких понятных субъектов: «мы» доверились, «они» обманули. Такая конструкция не обязательно ложна во всех частях. Её слабость в другом: общий моральный сюжет начинает заранее определять, какие причины замечать и кому верить.

## Что здесь объясняют религиозные расколы

Сравнение политики с религией легко испортить преувеличением. Русскоязычные израильтяне не были сектой, проигрыш партии не равен религиозному преследованию, а политическое мнение допускает пересмотр. Но история религиозных расколов помогает увидеть, как различие, которое сначала не охватывало всю личность, постепенно становится наследуемой принадлежностью.

Во время Реформации люди не проснулись однажды полностью сформированными протестантами или католиками. Границу создавали проповеди, книги, государственные требования, местные общины и рассказы о мучениках. Полемические тексты часто предназначались не для убеждения противника, а для укрепления сомневающихся внутри собственного лагеря. Выбор учения становился одновременно ответом на вопросы: кому подчиняться, какие источники считать честными и среди кого воспитывать детей.

Гугенотские общины сохраняли себя не одной доктриной. Рассказы о погибших, семейная память, печатные истории и местные церемонии связывали живых с пережитым преследованием. Из множества событий отбирались те, которые подтверждали общую судьбу. Память помогала выжить группе, но одновременно удерживала границу после окончания самой войны.

Старообрядчество показывает роль практики. Спор о реформе богослужения соединился с сопротивлением центральной власти и преследованием. Старые книги, обряды и отдельные общины не просто выражали уже существующую идентичность — они ежедневно её воспроизводили.

В нашем материале видны светские аналоги этих механизмов: свой язык и круг источников, память о первоначальном доверии, повторяемые истории унижения, политические посредники и ритуалы дистанцирования от чужого лагеря. Сходство ограничено устройством границы. Оно не уравнивает масштаб страдания и не доказывает, что к 2015 году русскоязычная политика стала религией.

## Где заканчивается объяснение

Девять комментариев не являются опросом. Они не позволяют установить, сколько выходцев из СССР чувствовали себя обманутыми Рабином, почему каждый из них менял политический выбор и насколько влиятельными были приведённые в публикации тексты. Слово «поголовно» нельзя превращать в статистический факт, а сцену с двумя хирургами — в доказательство общей причины электорального поворота.

Не существует и единственной линии от трудной абсорбции к поддержке правых. На выбор влияли теракты, оценка Осло, отношение к территории и армии, светский конфликт с религиозными учреждениями, социальный статус, партийные лидеры и личный опыт. Реальная обида не делает автоматически правильным любой вывод, который к ней присоединён. Она объясняет восприимчивость к рассказу, но не подтверждает его обвинения.

И всё же ветка показывает механизм, который невозможно увидеть в одних результатах выборов. Политическая принадлежность возникает не тогда, когда множество людей ставит одинаковую отметку в бюллетене. Она возникает, когда люди получают общий рассказ о том, почему они сделали прежний выбор, кто нарушил обещание, какие унижения следует помнить и кому позволено говорить от их имени.

## Возвращение к Рабину, Амиру и Хамишу

Здесь книга Барри Хамиша снова входит в наш разговор, но уже не как перечень утверждений о траектории пуль, медицинских документах и действиях охраны. Она предлагает подходящую развязку для групповой биографии: официальная элита не только проводила чужую политику и обвиняла правых, но и могла скрыть правду об убийстве. Игаль Амир в таком рассказе превращается из убийцы в возможную жертву системы или фигуру, которой отвели заранее написанную роль.

Популярность этой конструкции ничего не доказывает о механизме убийства. Между унижением в министерстве, недоверием к «старой элите» и конкретным заговором нет доказательственного перехода. Но теперь понятнее, почему отдельное опровержение Хамиша может не разрушить весь рассказ. Читатель защищает не только версию события. Он защищает биографию группы, в которой его собственный опыт наконец получил причину и достоинство.

Следующий шаг требует вернуться к самому тяжёлому политическому узлу этой биографии — соглашениям Осло. Нужно отделить четыре разных вопроса: что было обещано, что произошло, насколько законно принимались решения и почему спор о безопасности превратился в спор о предательстве. Без этого любое объяснение русскоязычного поворота останется либо обвинением «неправильного» электората, либо готовым оправданием всей его последующей политики.

Глава 26 - http://proza.ru/2026/07/21/945