Дело дрянь. Гл. 26. Осло

Исследование об убийстве Ицхака Рабина в 28 главах.
Перейти к первой главе: http://proza.ru/2026/07/16/2165

---

## Обещание, которое каждый услышал по-своему

В предыдущей главе мы увидели, как разовый политический выбор становится частью групповой биографии. Люди вспоминают не только, за кого голосовали, но и чего ожидали от своего голоса: безопасности, признания, равного положения в новой стране. Если ожидание не исполняется, прежняя поддержка может превратиться в особое право на обвинение: "мы вам доверились, а вы нас обманули".

В публикации «Дайте солнышку взойти» соглашения Осло занимают именно это место. Автор критикует создателей процесса за то, что они прочно связали слово «мир» с одним политическим решением: двумя государствами для двух народов. Такая сцепка, по его мнению, позволила противникам отвечать самой сильной возможной фразой: «Вы обещали мир, а мы получили террор».

Фраза сильна потому, что в ней соединены три разных утверждения. Первое описывает ожидание: нам обещали, что станет безопаснее. Второе описывает опыт: после соглашений израильтян продолжали убивать. Третье устанавливает причину и виновника: нас убивают потому, что вы заключили эти соглашения. Первые два утверждения можно подтвердить речами и событиями. Третье требует отдельного доказательства.

Именно этот последний переход обычно исчезает из разговора. Когда люди действительно погибают, требование осторожно разбирать причинность кажется холодной уловкой. Но без него политический отчёт превращается в суд над намерением: если после обещания мира пришёл террор, значит, обещавшие либо были слепы, либо сознательно обманули страну.

## Что было подписано в Осло

Осло часто вспоминают так, словно в сентябре 1993 года Израиль и палестинцы заключили окончательный мирный договор и договорились о создании палестинского государства. Текст соглашения был осторожнее. Израиль и Организация освобождения Палестины взаимно признали друг друга и договорились о переходном порядке палестинского самоуправления. Переговоры о постоянном статусе должны были начаться не позднее третьего года переходного периода. Иерусалим, беженцы, поселения, границы и окончательные меры безопасности сознательно оставили на будущее. Формула «два государства для двух народов» в Декларации принципов НЕ ЗАПИСАНА.

Поэтому автор публикации прав в одном важном смысле: конкретную модель урегулирования нельзя объявлять синонимом самого мира. Даже создание двух государств не гарантирует добрососедства, прекращения насилия или устойчивости границ. Политическая конструкция является средством, а не обещанным результатом.

Но и обратное упрощение было бы неверным. Слово «мир» прикрепили к процессу не только журналисты и не только позднейшая левая память. В письме Арафата ООП признавала право Израиля существовать в мире и безопасности, отказывалась от терроризма и говорила о новой эпохе мирного сосуществования без насилия. Израиль в ответ признавал ООП представителем палестинского народа и соглашался вести с ней переговоры. Ожидание мира и безопасности входило в публичное и официальное оправдание сделки.

Осло, следовательно, не было ни готовым миром, ни простым административным соглашением. Это была ставка: сначала взаимное признание и ограниченное самоуправление, затем постепенное создание доверия, после этого решение самых опасных вопросов. Сторонники считали, что политическое сотрудничество ослабит насилие. Противники предупреждали, что передача власти и оружия бывшему врагу создаст для насилия новую инфраструктуру. В 1993 году обе стороны спорили не о свершившемся результате, а о будущем, которого никто не мог видеть.

## Террор был не метафорой

После соглашения последовала волна тяжёлых нападений. В 1994 и 1995 годах террористы-смертники взрывали автобусы и людей на остановках; среди крупнейших были теракты в Афуле, Хадере, Тель-Авиве и на перекрёстке Бейт-Лид. ХАМАС и «Исламский джихад» выступали против процесса и стремились его сорвать. Для человека, который хоронил близкого или боялся садиться в автобус, различие между «террором из-за Осло» и «террором против Осло» не было отвлечённой задачей. Ожидаемая безопасность не стала повседневной реальностью.

Поэтому формулу «получили террор» нельзя отмахнуть как от пропаганды. Она выражала реальный опыт и законное требование к правительству: объяснить, почему выбранный путь не дал обещанной безопасности и какие признаки заставляют продолжать его после новых убийств.

Однако сам факт последовательности событий ещё не отвечает на причинный вопрос. Противник Осло мог сказать: соглашение усилило террористов, придало им уверенность и приблизило их к израильским городам. Сторонник мог ответить: террористы атакуют именно потому, что боятся соглашения и хотят заставить Израиль отказаться от него. Оба рассказа способны поставить одни и те же взрывы в центр своей картины. Для одного они доказывают порочность процесса, для другого - необходимость не отдавать процесс его врагам.

Чтобы выбрать между этими объяснениями, недостаточно повторить число жертв. Нужно спрашивать, какие организации совершали нападения, какие возможности они получили или потеряли, выполняло ли палестинское руководство обязательства, как менялась способность предотвращать теракты и что могло бы произойти без соглашения. Последний вопрос особенно труден: история показывает нам только один состоявшийся путь. Мы не можем наблюдать рядом другой Израиль, в котором Осло не подписали.

Эта неопределённость не означает, что оценка невозможна. Она означает, что результат нельзя сразу превращать в чтение чужих мыслей. Политика Рабина могла оказаться ошибочной или недостаточно защищённой от предсказуемого риска. Из этого ещё не следует, что он хотел причинить стране вред или знал итог с той уверенностью, которую ему задним числом приписывают противники.

## Когда результат переписывает качество решения

Люди оценивают решение иначе, когда уже знают его исход. Если пациент выжил после рискованной операции, врач кажется более разумным; если умер, то же решение легче назвать безответственным, даже когда исход зависел от обстоятельств, которые нельзя было предвидеть. Исследования этого эффекта показывают простую вещь: знание результата незаметно меняет нашу память о том, насколько очевидным он был заранее.

К Осло это правило применимо в обе стороны. Теракты не доказывают автоматически, что решение было иррациональным уже в 1993 году. Но благие намерения и отсутствие гарантированного будущего не освобождают сторонников соглашения от оценки последствий. Честный разбор требует восстановить информацию, которой располагало правительство, риски, о которых его предупреждали, предусмотренные способы контроля и реакцию на нарушения.

Так возникает различие между двумя вопросами. Первый: был ли риск оправдан в момент решения? Второй: следовало ли продолжать прежний курс после того, как появились новые данные? Можно защищать первоначальную попытку и считать, что позднее её нужно было изменить. Можно считать саму попытку ошибкой, не объявляя её авторов предателями. Политический язык плохо удерживает эти промежуточные позиции, потому что они не дают лагерю чистой победы.

Автор публикации сам останавливается у этой границы. Он считает, что в 1990-е у двухгосударственного решения был шанс, но прямо признаёт: он не знает, стало бы от его осуществления лучше или хуже. Это честнее, чем уверенность обеих сторон, будто несостоявшееся будущее им известно. Однако рядом он объявляет классический дискурс сионистских левых исчерпанным: повторить Осло или Женевскую инициативу невозможно, а говорить иначе этот лагерь не научился. Здесь неопределённость снова сменяется широким приговором. Провал одной политической грамматики превращается в неспособность целой группы мыслить.

## Законность не равна согласию

В комментариях автор предъявляет к Осло другую претензию. Он не одобряет способ продвижения процесса и упоминает «покупку голосов депутатов за “Мицубиши”». Решения такого масштаба, пишет он, следовало принимать квалифицированным большинством после обсуждения нескольких вариантов.

Прозвище относится к Алексу Гольдфарбу и Гонену Сегеву, покинувшим партию «Цомет» и позднее вошедшим в коалицию Рабина. Они получили правительственные должности; служебный автомобиль Гольдфарба стал символом обвинения в политическом торге. При голосовании по Осло II 5 октября 1995 года соглашение было одобрено со счётом 61 против 59.

Здесь необходимо развести законность и политический мандат. Решение принял Кнессет по действовавшим парламентским правилам. Узкий перевес не превращает голосование в юридическое ничто, а получение поста участником коалиции само по себе не доказывает уголовную покупку голоса. Коалиционная политика постоянно строится на обмене поддержкой, должностями и программными уступками.

Но формальная законность не отвечает на другой вопрос: достаточно ли большинства в один-два голоса, чтобы проводить изменение, затрагивающее территорию, безопасность и представление общества о самом себе? Требование более широкого согласия может быть разумной политической нормой, даже если закон его не устанавливал. Человек способен признать решение действительным и одновременно считать способ его принятия опасным для доверия.

Стороны часто уничтожают это различие. Защитник процесса говорит: Кнессет проголосовал, следовательно, разговор о легитимности закончен. Противник отвечает: большинство куплено, следовательно, решение не имеет силы и сопротивление ему не связано обычными правилами. Одна сторона превращает процедуру в доказательство мудрости, другая - сомнение в добросовестности в разрешение отменить процедуру. Между ними остаётся менее эффектная, но более точная позиция: решение было законным, его общественное основание было узким, а способы расширить согласие оказались недостаточными.

## Мир, террор, демократия и предательство

Теперь видно, как четыре слова начинают выполнять работу вместо доказательств.

«Мир» перестаёт обозначать желаемое состояние и становится названием одной программы. Тот, кто отвергает программу, легко превращается во врага мира. «Террор» перестаёт быть только описанием преступного насилия и становится окончательным приговором всему процессу. Тот, кто продолжает переговоры после теракта, легко превращается в человека, равнодушного к жертвам.

«Демократия» тоже раскалывается. Для сторонника Осло она означает решение избранного парламента и право правительства проводить политику. Для противника - обязанность не менять судьбу страны случайным большинством без нового согласия граждан. Обе стороны говорят о демократии, но защищают разные её требования: действительность процедуры и широту мандата.

Наконец появляется «предательство». Это слово связывает плохой результат, сомнительную процедуру и неверный прогноз в рассказ о намерении. Ошибающийся политик мог надеяться на лучшее и неверно оценить риск. Предатель знает, что причиняет вред, поэтому его не нужно переубеждать. С ним нужно бороться как с внутренним врагом.

После такого перехода спор меняет правила. Данные о терактах уже не проверяют политику, а разоблачают характер левых. Парламентское голосование уже не устанавливает решение, а показывает испорченность государства. С другой стороны, всякая критика соглашений начинает казаться продолжением языка, который привёл к убийству. Содержание довода уступает месту вопросу: к какому лагерю принадлежит говорящий и что его позиция сообщает о его нравственности.

## Осло, которое стало похоже на программу его противников

В финале публикации появляется парадокс. Автор утверждает, что фактическим результатом мирного процесса стала реализация старой мечты правого лагеря: палестинская автономия управляет внутренними делами, Израиль сохраняет контроль над значительной частью территории, а поселения расширяются.

У сравнения есть основание. Кэмп-Дэвидская рамка 1978 года, которую продвигал Менахем Бегин, предусматривала избираемое палестинское самоуправление на Западном берегу и в Газе в течение переходного пятилетнего периода, а затем переговоры об окончательном статусе. Осло также создавало переходное самоуправление и откладывало окончательный статус. К 2015 году переходный порядок давно пережил отведённые ему годы: Палестинская администрация существовала, постоянное соглашение не было достигнуто, а зона C, составляющая около 61 процента Западного берега, оставалась под полным израильским административным контролем и контролем безопасности.

Но сходство результата не делает замыслы тождественными. Осло основывалось на взаимном признании Израиля и ООП и оставляло исход переговоров открытым. План Бегина не признавал палестинское государство и иначе представлял участников, суверенитет и безопасность. Фраза о полном осуществлении «мечты правых» является сильной ретроспективной рамкой, а не простым описанием документа.

И всё же этот парадокс важен. Политический процесс может породить устройство, которое никто из его первоначальных авторов не предъявлял избирателям как конечную цель. Тогда спор о том, кто победил, становится почти бессмысленным. Левые дали переходному порядку язык мира, правые позднее научились управлять его незавершённостью, а повседневная реальность перестала совпадать с обещаниями обоих лагерей.

## Игаль Амир: от прогноза к приговору

Игаль Амир совершил крайний переход, к которому политическая риторика только подводит. Он связывал свой замысел с соглашениями Осло и рассуждал о Рабине не как о премьер-министре, чью политику нужно остановить выборами, парламентом или протестом. Рабин становился непосредственным виновником будущих смертей.

В судебных материалах сохранились сведения о прежних разговорах Амира, попытках приблизиться к Рабину и длительном намерении убийства. Его решение не возникло внезапно вечером 4 ноября. Ссылка на *дин родеф* позволяла представить прогноз политических последствий как уже совершающееся нападение, а себя - не убийцей, а человеком, который останавливает преследователя.

Здесь исчезли все различия, которые мы восстанавливали. Возможный будущий вред стал несомненным. Спорная причинная связь стала личной виной Рабина. Недовольство парламентским мандатом стало отрицанием полномочий парламента. Политическая ошибка стала предательством, а предательство - основанием для частной казни.

Из этого не следует коллективная вина противников Осло. Можно было считать соглашения опасными, голосование недостойным, палестинское руководство ненадёжным и всё же оставаться внутри закона. Более того, точное осуждение Амира требует сохранить право на такую критику. Если любое сомнение в Осло объявить подготовкой убийства, мы снова заменим личную причинность общим моральным рассказом.

Но и обратная защита не работает. Законная критика Осло ничего не сообщает о том, стрелял ли Амир, а несправедливое обвинение всего правого лагеря не делает его невиновным. Книга Хамиша становится привлекательной там, где эти уровни смешаны: она позволяет одновременно отвергнуть Осло, снять с правой среды обвинение в убийстве и перенести умысел на государство. Такая политическая функция объясняет силу версии, но не добавляет ей доказательств.

## После Осло осталось не только соглашение

Разделение четырёх вопросов не даёт удобного партийного вывода.

Осло было принято по действовавшей парламентской процедуре. Это не доказывает ни мудрость решения, ни достаточную широту общественного согласия. Мир не был достигнут, а террор стал центральной частью опыта 1990-х. Это требует оценки политики, но не доказывает злого умысла её авторов. Фактический порядок оказался похож на некоторые элементы прежней правой идеи автономии. Это помогает понять историческую иронию, но не делает разные программы одной и той же программой.

Такой разбор раздражает оба лагеря, потому что никому не отдаёт все слова сразу. Он позволяет противнику соглашений говорить о терроре и слабом мандате, не называя Рабина предателем. Он позволяет стороннику признавать провал обещаний, не превращая противника в врага демократии. Он оставляет убийство личным решением Амира, не вычёркивая среду, в которой политического руководителя научились описывать как преследователя.

После выстрелов спор об Осло не закончился. Он приобрёл нового участника: память о самом Рабине. Для одних убитый премьер-министр стал доказательством того, что правый язык неизбежно ведёт к насилию. Для других государственный траур стал продолжением коллективного обвинения и попыткой запретить спор о соглашениях. Следующая глава будет о том, почему политическое убийство не создало общей границы, а превратило даже скорбь в знак принадлежности.

Глава 27 - http://proza.ru/2026/07/21/984