Дело дрянь. Гл. 27. Труп - ты чей?

Исследование об убийстве Ицхака Рабина в 28 главах.
Перейти к первой главе: http://proza.ru/2026/07/16/2165

---

В главах, посвящённых книге Барри Хамиша, мы уже подробно разбирали, как государство учредило день памяти Ицхака Рабина, как политик превратился в символ мира и демократии и почему часть общества увидела в этом символе обвинение в собственный адрес. Мы также разделяли личную вину Амира, ответственность за опасный язык, провал охраны и коллективную вину, которую лагеря возлагают друг на друга. Повторять этот разбор нет смысла.

Теперь нас интересует более узкий вопрос. Обязано ли общество одинаково оценивать погибшего лидера, чтобы установить общий запрет на его убийство?

На первый взгляд ответ очевиден: нет. В демократии можно ненавидеть политику премьер-министра и одновременно признавать, что отстранять его следует голосованием, а не выстрелом. Но после убийства эти два суждения плохо удерживаются порознь. Сторонники погибшего хотят защитить не только его право жить и управлять, но и смысл дела, за которое он погиб. Противники боятся, что участие в общей скорби будет принято за согласие с этим делом и признание вины своего лагеря.

Так убийца меняет спор даже для тех, кто безусловно отвергает убийство. Он ставит между политическим решением и отношением к жертве знак равенства, которого раньше не было.

## Три разных согласия

Государственная церемония памяти может незаметно требовать от гражданина сразу трёх вещей.

Первая: признать человеческую утрату. Был убит конкретный человек, у которого были семья, друзья и сограждане, пережившие его смерть как личную трагедию.

Вторая: признать общую политическую границу. Ни гражданин, ни религиозный авторитет, ни политическое движение не вправе отменить решение избирателей убийством главы правительства.

Третья: принять политическое наследие погибшего. В случае Рабина это может означать признание Осло правильным направлением и обязанность продолжить его путь.

Первые два требования не нуждаются в согласии с политикой Рабина. Третье является обычной политической позицией и потому не может быть условием принадлежности к демократическому обществу. Проблема начинается, когда церемония соединяет все три. Тогда противник Осло слышит: чтобы считаться нравственным гражданином, ты должен не только отвергнуть убийство, но и признать правоту убитого. А сторонник Рабина слышит в отказе от его политического наследия попытку завершить работу убийцы.

В 1997 году закон о Дне памяти Рабина соединил рассказ о его личности с темами демократии и опасности насилия. Такой выбор понятен: убийство действующего премьер-министра было нападением на порядок принятия решений. Но закон не мог сам создать общее толкование того, где заканчивается защита демократии и начинается партийное наследие.

## Национальная трагедия и расколотая память

В обсуждении публикации «Дайте солнышку взойти» сталкиваются два на первый взгляд несовместимых утверждения. В одном комментарии говорится, что гибель Рабина потрясла почти всех израильтян и стала национальной трагедией. Автор публикации, напротив, пишет, что церемонии памяти не объединили общество и остались ритуалом «старой ашкеназской элиты».

Возможно, эти утверждения описывают разные моменты. Общий шок возникает сразу: убит глава правительства, привычный порядок внезапно разрушен, страна ещё не успела распределить происшедшему политические значения. Общая память складывается позже. Для неё уже нужно решить, почему произошло убийство, кто несёт ответственность, что именно было потеряно и какую политику следует продолжать.

Люди могут вместе пережить событие, а затем разойтись в его объяснении. Поэтому фраза «это была национальная трагедия» не доказывает существования единой памяти через двадцать лет. И наоборот, позднейший раскол не доказывает, что первоначальная скорбь была неискренней или охватывала только один лагерь.

Опросы действительно показывают не отсутствие памяти, а её политическое расслоение. В 2015 году почти половина опрошенных израильских евреев соглашалась, что левый лагерь углубил раскол, возлагая ответственность за убийство на всех правых и религиозных. При этом большинство отвергало попытку оправдать убийство соображениями безопасности. Эти ответы способны сосуществовать: человек осуждает Амира и одновременно не принимает коллективного обвинения собственной группы.

## Что делают слова «они» и «мы»

Автор публикации соединяет два послания, которые, по его мнению, звучали в церемониях: «они убили Рабина» и «мы потеряли страну». Главное в этих формулах не Рабин, а местоимения.

Слово «они» может указывать на Амира и людей, которые знали о его намерении. Может обозначать конкретных авторов призывов к насилию. Но оно легко расширяется до всех противников Осло, религиозных сионистов, поселенцев или правых избирателей. Чем шире становится «они», тем меньше требуется устанавливать действие каждого человека.

Слово «мы» тоже меняет масштаб. Сначала это семья, друзья и сторонники убитого. Затем это защитники демократии. Наконец, это группа, считающая себя прежним настоящим Израилем и переживающая победу политических противников как потерю страны. Личное горе превращается в право определять, кому принадлежит государство.

Из этого не следует, что обе формулы ложны. Радикальная среда существовала, а язык предательства и религиозного разрешения на насилие заслуживает расследования. После убийства действительно изменилась политическая судьба Израиля. Ошибка возникает в другом месте: местоимение начинает выполнять работу причинного доказательства. Ответственность переносится с названных людей на категорию, а чувство утраты превращается в исключительное право на национальную память.

## Когда траур становится взаимным оружием

Во предыдущей главе этого цикла мы уже подробно разобрали издевательские песни и эпитафии о Рабине. Возвращаться к их содержанию не нужно. Здесь важна другая их функция: они отказывали противнику в праве на искреннюю скорбь. Плач заранее объявлялся спектаклем, а церемония - политической манипуляцией.

В комментариях появляется зеркальный эпизод. Один участник вспоминает, что люди возле больницы, ожидавшие известий о состоянии Рабина, выкрикивали «смерть Нетаниягу». Это единичное воспоминание через двадцать лет; по нему нельзя судить ни о всей толпе, ни о левом лагере. Но как часть спора оно показывает ответный страх: траур по одному лидеру может породить угрозу другому.

Эти эпизоды не нужно уравнивать по распространённости или влиянию. Их общий механизм скромнее. В одном случае говорится: *ваша скорбь недостойна уважения*. В другом: *ваш лидер может стать следующей допустимой жертвой*. Оба сообщения разрушают минимальное пространство, в котором люди не обязаны любить одних политиков, чтобы признавать право других на жизнь и законную власть.

Поэтому нейтральная формула «будем против всякого насилия» одновременно необходима и недостаточна. Она устанавливает границу, но не отвечает, кто и как помогал её размывать. Если совсем убрать причинный вопрос, память становится удобным разговором о насилии вообще. Если заранее назначить виновным целый лагерь, церемония превращается в ежегодный приговор людям, чьи действия никто не исследовал.

## Ганди: жертва, которую пришлось включить в чужую традицию

Убийство Махатмы Ганди позволяет увидеть похожую задачу на большем историческом расстоянии. Натхурам Годсе считал, что уступки Ганди мусульманам и Пакистану вредят индусам. После убийства индуистский национализм оказался под тяжёлым нравственным подозрением, а сам Ганди стал одним из главных символов нового государства.

На этом история не закончилась. Индуистское националистическое движение не исчезло и не могло строить политическое будущее, бесконечно оставаясь только лагерем, из которого вышел убийца Ганди. Исследования показывают, что его лидеры постепенно пытались включить идеи и образ Ганди в собственную традицию. Это была не обязательно капитуляция перед прежними противниками. Скорее движение меняло своё самоописание так, чтобы Ганди перестал принадлежать исключительно тем, кто обвинял националистов в его смерти.

Такое присвоение может быть искренним, избирательным или политически выгодным. Оно не стирает вопрос о среде Годсе. Но оно показывает возможность, которой почти не оставляет жёстко разделённая память: обвинённая группа способна не только отрицать связь с убийцей, но и признать убитого частью собственной национальной истории.

Для израильского правого лагеря это означало бы возможность помнить Рабина не как святого Осло и не как чужого вождя. Он был главой законного правительства, военным руководителем и участником общей истории страны. Признание этих частей биографии не требует одобрять соглашения. Если убитый лидер может принадлежать и своим противникам, ослабевает один из главных посмертных эффектов убийства: общество больше не обязано навсегда делиться вокруг выбранной убийцей жертвы.

## Садат: курс пережил человека

История Анвара Садата ближе к Рабину по политической конструкции. Военный и государственный лидер заключил мир с прежним главным противником, был объявлен предателем частью арабского и исламистского мира и погиб от рук религиозных радикалов. Однако египетско-израильский договор пережил его убийство.

Это важное отличие. Убийцы Садата не получили возможности превратить смерть лидера в отмену уже заключённого межгосударственного мира. Синай был возвращён Египту, договор существовал как завершённое обязательство, а преемник Садата сохранил его. Осло оставалось переходным процессом с отложенными главными вопросами. Поэтому смерть Рабина неизбежно породила контрфактический спор: был ли вместе с ним потерян возможный мир или, напротив, остановлен опасный путь.

Но и в Египте устойчивость договора не создала единого образа Садата. Его представляли героем войны и мира, одиноким государственным деятелем, авторитарным правителем или человеком, предавшим палестинцев. Исследование египетских фильмов и литературы показывает борьбу за то, кто вправе считаться настоящим «героем войны и мира». Политика пережила лидера, а спор о его значении остался.

Сравнение имеет ещё один предел. Египетское государство было авторитарным и располагало гораздо большими возможностями вытеснить альтернативную память из публичного пространства. Отсутствие ежегодного открытого столкновения не доказывает глубокого общественного согласия. Израильский раскол заметнее отчасти потому, что разные группы могли создавать собственные церемонии, газеты и политические организации.

Садат поэтому учит двум вещам. Устойчивость политического решения не зависит от превращения его автора в общего любимого героя. И внешняя тишина вокруг памяти может означать не примирение, а отсутствие права спорить.

## Общая норма без общего героя

Обществу после политического убийства не обязательно выбирать между двумя неудачными решениями: либо сделать из погибшего безупречного национального святого, либо оставить его только сторонникам.

Общий уровень памяти может быть ограниченным и твёрдым. Игаль Амир не имел права прекращать политику Осло убийством. Поражение на выборах, парламентский кризис, протест и судебная жалоба принадлежат политике; частная казнь не принадлежит ей. Это правило сохраняется независимо от оценки Рабина.

Следующий уровень требует исследования, а не ежегодной присяги. Ответственность конкретных ораторов, организаций и государственных служб должна устанавливаться отдельно и расширяться только вслед за доказательствами, а не вслед за местоимением «они».

Наконец остаётся политическое наследие. Был ли Осло разумной попыткой, катастрофической ошибкой или упущенной возможностью? Этот вопрос нельзя решить церемонией. Смерть Рабина не доказывает правильность его курса, так же как провал курса не уменьшает неправедность его убийства.

Такое разделение не делает память пустой. Оно защищает самый важный смысл события именно от партийного присвоения. Сторонники могут продолжать путь Рабина. Противники могут продолжать его критиковать. Государство обязано хранить границу, которую переступил Амир, но не обязано выдавать одну программу за условие гражданской добропорядочности.

## Кому всё-таки принадлежит Рабин

Ответ получается неудобным: разным людям по-разному, но никому исключительно.

Семье принадлежит личное горе. Сторонникам принадлежит право видеть в Рабине продолжение своей политической надежды. Государству принадлежит обязанность помнить убийство главы правительства как нарушение демократического порядка. Противникам Осло принадлежит право считать его решения ошибочными и при этом признавать Рабина частью общей истории Израиля.

Никому не принадлежит право сделать своё отношение к нему проверкой полноценного гражданства. Левый лагерь не может требовать любви к Осло как доказательства осуждения убийства. Правый лагерь не может превращать отказ от коллективной вины в моральное возвышение Амира или насмешку над чужой скорбью.

Публикация «Дайте солнышку взойти» точно фиксирует неудачу общего ритуала, но слишком быстро объясняет её собственностью «старой элиты». Возможно, церемонии не объединили общество именно потому, что разные участники пытались получить Рабина целиком: вместе с жертвой, приговором убийце, объяснением причин, политическим наследием и правом говорить от имени страны.

Когда эти права разделены, появляется возможность общей границы без общего героя. Когда они снова соединяются, фактический вопрос «кто убил Рабина?» перестаёт быть только вопросом о преступлении. Ответ начинает сообщать, к какому лагерю принадлежит говорящий, чью вину он признаёт и какую страну считает своей. Этому превращению вопроса в политический пароль будет посвящена следующая глава.

Эпилог - http://proza.ru/2026/07/21/1039