На Реках Вавилонских. Глава 33

Оказалось, что ОНИ ближе, чем «близко» – они уже здесь! Их присутствие ощущалось далеко не всеми, но тем, кому это было дано, описывали его как странную пульсацию на уровне правого предсердия, окрашенную чувством тревоги. Если бы не эта тревожность, ощущение напоминало эмоциональный «сертификат истинности» живописной картины.
Впервые это чувство Валентин испытал, стоя напротив самой поздней версии «Чёрного Квадрата» в московском музее имени Пушкина – его глубина показалась гипнотической и это вовсе не было самовнушением «экзальтированного ценителя». Напротив – его изначальный настрой был довольно скептическим. Потом оно возвращалось, когда он оказывался возле оригинальных работ Анатолия Зверева, Павла Филонова, Джексона Поллока. Но особенно остро и пронзительно это произошло на выставке картин Шагала в Тель-Авиве. Музеи и картинные галереи уже давно стали для него тем триггером «перезагрузки», что позволял сохранять адекватную, незамутнённую инерцией рутины, связь с реальностью. Ему казалось, он знал творчество Шагала почти наизусть – по репродукциям и цифровым копиям. Но оказавшись рядом с оригиналами давно знакомых картин, он ощутил более глубокое ОБЪЕКТИВНО-энергетическое воздействие, будто гений аккумулировал в холсте, как материальном носителе, пассионарную энергию своего ТАЛАНТА!
Видимо, ощущение ИХ присутствия имело схожую природу. Их энергетика, каким-то образом взаимодействовала с творческой составляющей «одушевлённого объекта». Пассионарные «вампиры»? Возможно, но, судя по всему, не так примитивно: ощущение опустошённости было частым, но не обязательным атрибутом такого «общения». Обязательным было ощущение тревоги, вплоть до панических атак! Отслеживая подобные обращения, они сумели собрать статистику, позволившую выявить общие закономерности.
И вот, наконец, Валентин ИХ увидел. Точнее – «его». Это случилось глубокой ночью. Валентин, по обыкновению, читал в кабинете. В последнее время он увлёкся еврейскими философами Высокого Средневековья и в тот вечер изучал комментарий Ибн Эзры на Книгу Пророка Исайи – позднее, вспоминая случившееся, ему казалось, что это важно. На словах «разумный поймёт» он задумчиво поднял глаза от текста и в нескольких метрах от себя слева увидел пространство, чётко очерченное невысоким, метра полтора, эллипсоидом, внутри которого привычные, интуитивно-безальтернативные, три измерения начали «рваться», как ветхая декорация, разъедаемая мелкими, как песок, и такими же многочисленными «кавернами». Когда «декорация» осыпалась, на её месте возник старик, опирающийся на нечто деревянное, больше похожее на «посох», чем на «трость». Старик, казалось, сосредоточенно разглядывал носки своей обуви, не обращая никакого внимания на Валентина. Проследив направление его взгляда, Валентин увидел истинный предмет его интереса – пентакль, вписанный в правильный пятиугольник с начертанными на нём какими-то письменами. Разобрать письмена Валентин так и не успел – видение исчезло. Как не успел, наблюдая за ним, испугаться, и лишь теперь, глядя в пустоту, испытал тяжёлый иррациональный СТРАХ!
- В этом страхе, его неконтролируемости, было что-то ПЕРВОБЫТНОЕ… – Они сидели в небольшом, стилизованном под «ТрактирЪ», ресторанчике «У Марка», недалеко от его Беэршевской виллы: на следующий день после случившегося Валентин вызвал к себе Давида и Паганеля.
- А где Фрэнк? – Сосредоточенно, почти угрюмо, спросил Паганель.
- У Одина! – Отозвался Давид. – Продолжают свои эксперименты с «диетической» (сиречь, безопасной) телепортацией. Да плюс ещё там у них какая-то археологическая сенсация. В общем, ничего толком не объяснил, но обещал «доложиться по возвращении».
По какому-то «стихийному велению», ресторан облюбовали сталкеры, поэтому аномальные, нарушающие привычные «Законы Природы», происшествия здесь были далеко не редкостью, обретая в таких декорациях характер, ещё долго пересказываемых, «анекдотов». Один из которых произошёл на их глазах: нагруженный пирамидой пивных кружек, подавальщик вдруг поскользнулся, запечатлев на лице ужас перед неизбежным, уже предощущая грохот разбиваемого стекла и омерзительную лужу пива, заливающую не только одежду и пол, но и остатки его достоинства, вдруг в метре от пола остановился, описал «возвратную траекторию», сохранив груз в неприкосновенности и, встряхнув головой, продолжил свой путь под искренние аплодисменты окружающих. Переведя взгляд на Паганеля, Валентин вдруг обнаружил некую странность, нарушение «экзистенциальной непрерывности», какое бывает в малобюджетном кино при плохом монтаже.
- Что это было? – Удивлённо спросил Валентин, пристально глядя на Паганеля.
- Да. – Замялся Паганель. – Наверное, я должен был рассказать об этом раньше. После нашего «визита» в Зону я обнаружил в себе способность ЗАМЕДЛЯТЬ ВРЕМЯ.
- Отсюда поподробней! – Проговорил Давид, интонацией и всем видом выражая искреннее неподдельное изумление.
- У Герберта Уэллса есть рассказ, очень подробно и на удивление точно описывающий это состояние. Только у него время ускорялось для отдельно взятого экспериментатора. А так как «всё относительно», эффект абсолютно идентичный, но в моём случае он проявляется гораздо более радикально – в совершенной неподвижности замирают не только люди, но и брызги фонтана или капли дождя, опрокинутый неловким движением, стакан кофе, или, вот как сейчас, падающий половой. Всё оказывается, будто, «вмороженным» в некую пространственно-временную глыбу, в которой я могу передвигаться и передвигать людей и предметы не только свободно, но и НЕОЩУЩАЕМО остальными. И да – я не только вернул бедолагу в вертикальное положение, но и водрузил на место, готовые разлететься, кружки с пивом.
- Очень гуманно с твоей стороны. – Вернулся к своей обычной, окрашенной мягкой иронией, манере ведения диалога Валентин. – Тем более, что часть из них предназначалась нам. Но вернёмся к моему рассказу. Что вы об этом думаете?
- Геометрическая фигура у его ног – это Пифагорейский Пентакль. – Задумчиво начал Паганель. – Пятиконечная звезда, вписанная не в круг, а в правильный пятиугольник – мистический символ невероятной глубины и силы. Это полный граф. Т. е. граф, содержащий ВСЕ возможные соединения, коих число 10! Как 10 Заповедей! Или 10 Каббалистических Сфирот – первобытных основ Мироздания! Сам Пифагор, величайший мистик, да что там – МАГ, античности, прошедший «курс послушника» у самого Заратуштры, посвящённый в тайны египетских жрецов, халдейских колдунов, персидских волшебников, интуитивно или сознательно, придавал числу10 фундаментальное сакральное значение. Именно он начал использовать этот символ, как ОБЕРЕГ от злых сил. Не могу отказать себе в удовольствии, также заметить, что пентаграмма (т. е. пятиконечная звезда), с точки зрения теории графов – уникальная конструкция, сама в себе являющаяся как Гамильтоновой траекторией, так и Эйлеровым циклом, т. е. её начертание обходит ПО РАЗУ все рёбра и каждую из вершин. В Каббале число 5 ассоциируется с Душевным Здоровьем и Духовной Целостностью, НО(!) никогда не иллюстрируется пентаграммой и сейчас станет понятно почему. Тут самое время вспомнить странный персонаж по имени Альфонс-Луи Констан, взявший себе псевдоним нарочито «еврейского» звучания Элифас Леви, да ещё называвший себя «Коэном», т. е потомком Священников Иерусалимского Храма. Созданная им конструкция, которую он, с такой же лёгкостью и такой же степенью достоверности, назвал «каббалой» является профанацией, и причём довольно вульгарной, еврейского мистического учения под названием Каббала. Именно он сделал, практически, канонической связь числа 5 и пентаграммы, да ещё придал ей зловещую хтоническую коннотацию. И как часто бывает в подобных случаях, именно этот эрзац начал быстро обрастать театрально-мистическими адептами вроде госпожи Блаватской или Алистера Кроули. НО! Этот феномен, с присущей гению прозорливостью, предвосхитил великий Гёте.
«Мефистофель: Нет, трудновато выйти мне теперь. Тут кое-что мешает мне немного: волшебный знак у вашего порога.
Фауст: Не пентаграмма ль этому виной? Но как же, бес, пробрался ты за мной? Каким путём впросак попался?
Мефистофель: Изволили её вы плохо начертить, и промежуток в уголке остался. Там, у дверей, и я свободно мог вскочить».
(Перевод Николая Холодковского).
Дело в том, что НИКАКИМИ математическими методами невозможно начертить АБСОЛЮТНО ПРАВИЛЬНЫЙ пятиугольник – это всегда будет приближение, чуть-чуть «плохо начертанное», с маленьким «промежутком в уголке», как оберег, оставляющим место для экспансии ИНОГО.
- Поскольку других объяснений нет, приходится принимать невероятные. Пентакль в твоём видении, действительно, неслучаен. – Принял эстафету Давид. – Фрэнк, во время нашей последней встречи, идентифицировал «хлебные крошки», оставленные нам Зоной, как маркеры смены цивилизационной парадигмы: классицизм (Ибсен) ; авангард (Малевич) ; цифровая эпоха (Чёрное Зеркало), героизация примитива – всё можно свести к «бинарному выбору» ; как следствие – эпоха бездуховного потребления. Появление Зоны превратило этот «квадрат» в «пентаграмму». Т. е. графической проекцией исторического момента, в котором мы находимся является пентаграмма, а её «конструктивная ущербность» (отражающая некую ущербность «социального профиля») позволяет предположить, что, спровоцированное этой ущербностью, ВТОРЖЕНИЕ враждебно.
- А катализатором стала ограниченность «окна возможностей». – Снова заговорил Паганель. – Уже существует и пришло в этот Мир «гармонизирующее начало», которое превратит этот «пентакль» в «гексагон» – правильный шестиугольник, абсолютно симметричный, символ гармонии макрокосма. Согласно откровениям Одина, подтверждённым Жемчужиной Белого Яхонта – это твоя дочь!
- Но ей всего два года! – Запальчиво, будто стараясь защитить, возразил Валентин. – До её бат-мицвы, когда, согласно пророчеству, должно начаться СЛУЖЕНИЕ, ещё десять лет…
- ВСЕГО 10! – Давид выглядел бесстрастным, но было очевидно, что это даётся ему непросто – они все любили Дину, ну если не как дочь, то уж точно, как «племянницу»!
- Есть ещё одно обстоятельство. – Паганель обвёл взглядом своих собеседников. – Как бы ни странно мне было это констатировать, Пифагорейский Пентакль из твоего, назовём это так – «видения», указывает на то, что мы имеем дело с МАГИЕЙ!
- Неожиданное признание от человека, считающего даже интуитивное «одушевление» Искусственного Интеллекта – вредным суеверием. – Искренне удивился Давид, в тот момент, когда Валентин начал тревожно оглядываться по сторонам. – Что-то случилось?
- ОНИ здесь! Я это чувствую – характерная, вызываемая их присутствием, тревога.
- Да! ОНИ здесь и давно. – С контрастирующим спокойствием ответил Паганель. – Я их видел, когда спасал бедолагу с пивом.
- Т. е. ты хочешь сказать, что в состоянии твоей «аномалии» ОНИ становятся видимыми?! – Воскликнул Давид.
- Я ничего не хочу сказать. Видел я их мельком, а поскольку они были неподвижны, воспринял их как обычную часть мизансцены. Только сейчас я понимаю, что это были ОНИ.
- Слушай! У меня безумная идея! – Заговорил Валентин с явно несвойственным ему возбуждением. – Моя обострённая способность к эмпатии позволит распространить активную вовлечённость в действие твоей аномалии на нас с Давидом. Это не значит, что мы будем обладать тем же ДАРОМ – просто экстраполяция действия. Готов попробовать?
- Почему бы и нет? – Пожал плечами Паганель. – Готов?!
- Готов! – Ответил Валентин, сосредоточенно глядя на Паганеля.
В следующее мгновение окружающее пространство потрясло своей противоестественной тишиной. Тишина буквально давила на уши. Люди вокруг застыли в самых невероятных позах, куда более причудливых, чем по команде «замри». Особенно уродливой показалась попытка какого-то парня подмигнуть девушке за соседним столом. В этом пространстве «принудительной» статики выделялись люди, чья неподвижность по каким-то неуловимым признакам была добровольной и в любую минуту могла быть нарушена. Это были 12 рослых, атлетически сложённых мужчин со странной особенностью в лицах – их невозможно было запомнить, но, в то же время, глядя на них, невозможно было отделаться от чувства узнаваемости. Один из них шагнул им навстречу.
- Мы не хотим причинить вам вреда.
- Но причините?! – Валентин упрямо, исподлобья смотрел на своего собеседника.
- Как у вас говорят – ничего личного. В этой Вселенной каждый реализует свой вариант «управления реальностью».
- И в чём же заключается ваш?
- В энергетическом поглощении миров, подобных вашему. Вы удивительным образом сочетаете трогательную примитивность с невероятной ПАССИОНАРНОЙ насыщенностью. Это будет интересно, но неизбежно. Впрочем, у вас ещё есть немного времени – мы не можем отказать себе в удовольствии полюбоваться этим Миром. Лет 10 – плод должен созреть. Вы поймёте, когда всё начнётся.
С этими словами они исчезли. Исчезновение было внезапным, каким-то нарочито «категоричным», более резким, чем чувствительность глаза могла зафиксировать, поэтому их «фантомные» очертания ещё какое-то время оставались видимыми, становясь исчезающе прозрачными.
- УФ!!! – Только и смог выговорить Давид, когда они снова оказались за своим столиком.
- Думаю, время, которое они нам «дали», вряд ли продиктовано их «великодушием». ОНИ ещё не готовы. А значит, у нас есть шанс – к решающему моменту будем готовы МЫ! Но во всём этом была одна странность… – Валентин замолчал, будто вспоминая что-то и наконец продолжил. – Среди них не было «моего» старца, из моего «видения». Он словно появился, чтобы меня предупредить. А это значит, что ты – он повернулся к Давиду – был прав: не всё так однозначно, и назначение Зоны действительно создать «контингент» избранных, способных противостоять этой угрозе.
* * *
Экспериментируя с частотой квантового перехода и конфигурацией излучающей «пушки», Фрэнку действительно удалось минимизировать энергетические возмущения в мире, параллельном тому, где происходила телепортация. Поэтому, когда после очередной серии экспериментов, произошло обрушение пород в одной из каменистых пустынь в мире Одина, связать это напрямую с экспериментальной активностью Фрэнка, было спорно. А сенсационность последующих событий заставила забыть об их «анамнезе». Обрушение обнажило вход в гигантскую пещеру, по периметру которой располагались 12 колоссальных базальтовых статуй, воплощающих явно патриархальный культ, ранее неизвестный в обоих мирах. Находка поднимала много вопросов, ставших уже традиционными, но в контексте происходящего, обострённых до гротеска. Идеальная симметрия, вес и размер беспрецедентно хорошо сохранившихся статуй делала просто смехотворной традиционную академическую версию о безграмотных рабах, высекающих эти статуи медными зубилами: медь не оставила бы на этом базальте даже царапины – о него ломались резцы из сверхтвёрдых современных сплавов. Не говоря уже о проблемах транспортировки объектов в несколько сот тонн в пещеру, высеченную в осадочных породах, в обозримом окружении которой нет и не может быть никакого базальта. Но все эти, бесспорно, сенсационные факты вряд ли надолго привлекли бы внимание «широкой общественности», если бы не одна «эстетическая» особенность статуй: атлетические пропорции тел венчали лица, которые невозможно было запомнить, но, в то же время, глядя на них, невозможно было отделаться от чувства узнаваемости, словно они воплощали некие архетипы гуманоидной цивилизации.
В центре пещеры располагалось сооружение, безапелляционно названное «жертвенником», хотя объяснить, как именно оно функционировало в этом качестве, было трудно: сооружение представляло собой медный раструб, установленный на каменном постаменте и соединённый с ним идеально сохранившимся функционирующим шарниром, позволяющим направить раструб, практически в любую точку, без ограничений. Впервые увидев эту конструкцию, Фрэнк испытал противную щемящую тяжесть в груди, отдающуюся «эхом» куда-то под левую лопатку – конструкция в мельчайших подробностях воспроизводила модернизированную им пушку…