Глава 49. Дневник и встреча с Клюевым

7 октября 1911 года Блок начинает вести дневник и продолжает его до конца 1913 года. Решение свое мотивирует так: "Писать дневник или, по крайней мере, делать от времени до времени заметки о самом существенном надо всем нам. Весьма вероятно, что наше время великое и что именно мы стоим в центре жизни, то есть в том месте, где сходятся все духовные нити, куда доходят все звуки".
В "Дневнике" находим мы хронику петербургской литературной жизни, краткие характеристики писателей, размышления об истории и культуре и записи о душевном состоянии поэта.

17 октября. "Городецкий – затихший, милый. Его статья обо мне, несказанно тронувшая (Люба приносит ее, когда я лежу в кровати утром в смертельном ужасе и больной от «пьянства» накануне)". "...варьетэ, акробатка – кровь гуляет. Много еще женщин, вина, Петербург – самый страшный, зовущий и молодящий кровь – из европейских городов".
29 октября. "Вчера и третьего дня – дни рассеяния собственных сил (единственный настоящий вред пьянства). После приключений третьего дня я расслаблен, гуляю... Письмо Н. Н. Скворцовой о красоте."
2 ноября. После вчерашнего вечера (днем 1-го был у мамы) спал без просыпу и весь день хотел спать.
3 ноября. Вечером... Бутылка рислингу.
4 ноября. Я еду на имянины к Фидлеру.
В записи этого дня четыре раза стоит имя Анны Городецкой. Без пояснений и комментариев. Известно, что в эти месяцы практически одновременно у Блока был роман со Н.Н. Скворцовой и женой Городецкого- Анной.
6 ноября. Опять два безумных дня. 5-го вечером... напился в «Тироле» на Офицерской…
6 ноября. Вечером он (Пяст-П.Р.) приходит опять, и мы говорим о стихах... Об Александрах I и II. Но много говорили о водке, чуть не уехали в кабак, меня что-то удержало… Отдохнуть.
10 ноября. Вечером я собираюсь к Дризену – приходит Ганс Гюнтер с похвалами «Ночным часам», со своими какими-то нерусскими понятиями. Несколько слов, выражений лица – и меня начинает бить злоба. Никогда не испытал ничего подобного. Большего ужаса, чем в этом лице, я, кажется, не видал. Я его почти выгнал, трясясь от не знаю какого отвращения и брезгливости. Может быть, это грех...
Ночь глухая, около 12-ти я вышел. Ресторан и вино. Против меня жрет Аполлонский. Лихач. Варьетэ. Акробатка выходит, я умоляю ее ехать. Летим, ночь зияет. Я совершенно вне себя. Тот ли лихач – первый, или уже второй, – не знаю, ни разу не видал лица, все голоса из ночи. Она закрывает рот рукой – всю ночь. Я рву ее кружева и батист, в этих грубых руках и острых каблуках – какая-то сила и тайна. Часы с нею – мучительно, бесплодно. Я отвожу ее назад. Что-то священное, точно дочь, ребенок. Она скрывается в переулке – известном и неизвестном, глухая ночь, я расплачиваюсь с лихачом. Холодно, резко, все рукава Невы полные, всюду ночь, как в 6 часов вечера, так в 6 часов утра, когда я возвращаюсь домой.
Сегодняшний день пропащий, разумеется. Прогулка, ванна, в груди что-то болит, стонать хочется оттого, что эта вечная ночь хранит и удесятеряет одно и то же чувство – до безумия. Почти хочется плакать.
1 декабря. Сегодня вторая годовщина смерти отца. Может быть, и объявлено об этом в «Новом времени» или подобной помойной яме... (ну кто еще может вспомнить о смерти отца, конечно, только его единомышленники из "Нового времени" или "помойной ямы"). 
Любы нет дома, и, как всегда в ее отсутствие, из кухни голоса, тон которых, повторяемость тона, заставляет тихо проваливаться, подозревать все ценности в мире. Говорят дуры, наша кухарка и кухарки из соседних мещанских квартир, но так говорят, такие слова (редко доносящиеся), что кровь стынет от стыда и отчаянья...
Конечно, я воспринимаю так, потому что у меня совесть не чиста от разврата.
4 декабря
<Непосланное письмо Н. Н. Скворцовой>
Наталия Николаевна, я пишу Вам бесконечно усталый, эти дни – на сто лет старше Вас. Пишу ни о чем, а просто потому, что часто, и сейчас, между прочим, думаю о Вас и о Ваших письмах, и Ваша нота слышится мне.
В душе у меня есть темный угол, где я постоянно один, что иногда, в такие времена, как теперь, становится тяжело. Скажите, пожалуйста, что-нибудь тихое мне – нарочно для этого угла души – без той гордости, которая так в Вас сильна, и даже – без красоты Вашей, которую я знаю.
Если же Вы не можете сейчас, или просто знаете о себе, что Вы так еще молоды, что не можете отрешиться от гордости и красоты, то ничего не пишите, а только так, подумайте про себя, чтобы мне об этом узнать.

14 декабря. Ни с кем ничего не договорить, устал, сплю плохо, дилетантски живу, забываю и письмо Клюева; шампанское, устрицы, вдохновения, скуки; не жалуюсь, но и не доволен.

22 декабря. Последние дни были печальны и мрачны для меня... Больно, когда падает родная береза в дедовском саду. Но приятно, СЛАДКО, когда Галилея и Бруно сжигают на костре, когда Сервантес изранен в боях, когда Данте умирает на паперти (последнее- не совсем понятно!- П.Р.)

27 декабря. Недобрые записи Блока о тесте Д.И. Менделееве: "Ученый помер, с лукавыми правыми воззрениями, с испорченным характером, со средней моралью. Жена его (до свадьбы и в медовые месяцы влюбленная, во время замужества ненавидевшая) чтит его память «свято», что выражается в запугиванье либеральных и ничтожных профессоров Меньшиковым и «Новым временем» и семейной грызней – по поводу необозримого имущества, оставленного ей мужем".

Судя по этим дневниковым записям, борьба за "здоровое тело" подошла к концу, и Блок опять предается разгулу и пьянству. 

Во второй половине 1911 года все большую роль в его жизни начинает играть "поэт из народа" Николай Клюев. После двухлетней переписки Клюев к нему приходит. "Я жду мужика, матеровщину, П. Карпова - темномордое. Входит - без лица, без голоса - не то старик, не то средних лет (а ему 23?)(запись от 17 октября).
30 ноября 1911 года Клюев прислал Блоку письмо из Олонии.

В этом письме Клюев выступает здесь против «иноземщины», овладевшей, По его мнению, Блоком, напоминает, что его (Блока) творчество лишь постольку религиозно, «следовательно и народно», поскольку далеко «от всяких Парижев и Германий». Подлинная религиозность не мыслится Клюевым вне «народной души», тогда как сомнительная для него «культура» открыто отождествляется с Западом. Положение Блока, оказавшегося якобы между Западом и Востоком, – «действительно роковое». Запад для Клюева – воплощение безбожия; с Западом он связывает «поклонение Красоте», индивидуализм, творчество «во имя свое». Россия же, напротив, означает для Клюева «поклонение Страданию» (то есть христианство), творчество «для себя в другом человеке», приобщение к «Миру-народу». Клюев требует, чтобы Блок сделал окончательный шаг – принял на себя «подвиг последования Христу», то есть ушел «в народ». Завершая свое обращенное к Блоку «письмо-проповедь», Клюев пророчествует «об обручении раба Божия Александра – рабе Божией России».

Блок был потрясен этим письмом. Получив его 5 декабря, он в течение нескольких дней перечитывал его, не расставался с ним. Получив письмо Клюева, Блок с новой силой предается мыслям об «уходе» и «опрощении». «Я над Клюевским письмом – записывает Блок 6 декабря. – Знаю все, что надо делать: отдать деньги, покаяться, раздарить смокинги, даже книги. Но не могу, не хочу» (VII, 10).

Мучительные размышления Блока над письмом Клюева продолжались несколько недель. Он показал его своей матери, поделился с ней теми сомнениями, которые оно пробудило в нем. 15 декабря мать Блока пишет сестре Евгения Иванова Марии Павловне: «Письмо, о котором говорили мы с Сашей, написано мужиком-поэтом. Чтобы понять его, надо предисловие. И я напишу Вам на днях об этом и пришлю письмо». Далее Александра Андреевна прилагала текст стихотворения Николая Клюева «Завещание».
М. П. Иванова ответила Александре Андреевне в тот же День. Она высказала мнение, что Клюев «много берет на себя», предъявляя Блоку «такие обвинения, угрозы, чуть ли не заклинания», резко упрекала Клюева в гордости и самоуверенности.

Вера Блока в "народную мудрость" и высокую праведность Клюева начинает колебаться. 24 декабря он записывает: "Выпили вечерний чай, перед сном думаем зажечь елку. Мне тягостно и от праздника, как всегда, и от сомнений и усталости, которые делают меня сонным, униженным и несчастным. Сомневаюсь о Мережковском, о Клюеве, обо всем"...

Представителю народа, Клюеву, противопоставляются в "Дневнике" представители "интеллигенции" - В. Иванов и Мережковский. О В. Иванове Блок пишет: "Если хочешь сохранить его - окончательно подальше от него. Простриг бороду, и на подбородке невыразимо ужасная линия врезалась. Внутри воет Гете, "классицизм" (будь, будь спокойнее). Язвит, колет, шипит, бьет хвостом, заигрывает; большое, но меньше, чем должно (могло бы) быть" (17 октября). А вот о Мережковском: "Все эти вечера читаю "Александра I" Мережковского. Писатель, который никого никогда не любил по-человечески, а волнует. Брезгливый, рассудочный, недобрый, подозрительный даже к историческим лицам, сам себя повторяет, а тревожит. Скучает безумно, так же как и его Александр в кабинете, а красота местами неслыханная" (23 октября).

Короткие заметки о молодых поэтах: "Разговор с Н. С. Гумилевым и его хорошие стихи о том, что сердце стало китайской куклой". На вечере у В. Иванова "Анна Ахматова читала стихи, уже волнуя меня; стихи, чем дальше, тем лучше". "Кузмин читал хорошие стихи, пел из "Хованщины" с Каратыгиным. Хороший какой-то стал, прозрачный, кристальный". "Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева читала стихи, черноморское побережье, свой "Понт"".

В середине ноября 1911 года поэт пережил загадочное событие в мистическом плане, страшно его потрясшее. Объяснить он его не может, но знает: "что-то с ним произошло", "он что-то потерял", "кто-то нанес ему внутренне удар". Тревога охватывает его 14 ноября: "Эти ужасы вьются кругом меня всю неделю, отовсюду появляется страшная рожа, точно хочет сказать: "А-а-а, ты вот какой? Зачем ты напряжен, думаешь, делаешь, строишь, зачем?" Сегодня пурпурно-перая заря".
15 ноября: "Желтый, желтый закат".
16 ноября: "Возвращение домой ночью, за спиной Сириус пылает всеми цветами, точно быстро взлетающий вверх метеор". Затем, после десятидневного перерыва, 26 ноября: "Бесконечно смутный день... Я устал без конца. Что со мной происходит? Кто-то точно меня не держит, что-то происходило на этой неделе. Что?"
И, наконец, короткая запись: 27 ноября: "Господи, благослови! Господи, благослови! Господи, благослови и сохрани. Пойду бродить".
В тот же день он пишет Пясту: "Простите, что сейчас вызывал Вас по телефону. Вы очень "мудро" сделали, что не идете в Варьете... А я чувствую себя отвратительно - даже сейчас. Отвратительно потому, что не знаю, что произошло на этой неделе. Меня держало нечто всю эту осень, а теперь перестало держать. Хуже всего то, что я не знаю, который элемент умер. Я не знаю, что собственно случилось. Потому я и вызвал Вас сейчас. Я продолжаю сидеть на Приморском вокзале в нерешительности, что делать. Сейчас ухожу куда-нибудь. Ваш Александр Блок".

"Начинаются уже сны. Много бы я дал, чтобы завтра выяснилось, что пропало. Мимо меня ходит пьяный мерзавец".

Но "завтра" было еще хуже. Блок записывает в "Дневнике": 28 ноября. "Страшный день. Меня нет - и еще на несколько дней". Вечером того же дня он слушает в Мариинском театре "Хованщину" Мусоргского с Шаляпиным. Это сильное впечатление помогает ему немного оправиться от "удара". Он пишет матери: ""Хованщина" для меня, оказывается, сыграла очень большую роль. Сегодня я совсем другой, чем вчера. Надеюсь, что начну опять оправляться от того удара, который был кем-то нанесен мне внутренне на этой неделе... Источника я еще не знаю, но начинаю догадываться. "Хованщина" еще не гениальна (то есть не дыхание Св. Духа), как не гениальна еще вся Россия, в которой только готовится будущее. Но она стоит в самом центре, именно на той узкой полосе, где проносится дыхание духа..."

После этого загадочного потрясения - Блок медленно возвращается к жизни. Декабрь проходит в усталости и оцепенении. Одна за другой следуют записи в дневнике: "Очень, очень плохо, жалко чувствую себя" (1 декабря).
"После странных, тревожных и пустых дней, когда писать было лень"... (14 декабря).
"Последние дни были печальны и мрачны для меня. Холода и оттепели..." (22 декабря).
Новый год он встречает молитвой: "Господи, дай мне быть лучше!"
И вот последняя запись 1911 года: "Сильный мороз. Эти дни мы встаем рано, - месяц еще не погаснет, а под ним розовое небо... Алое солнце садится в прозрачный туман. Иду к маме - встречать Новый год. Дай Бог... встретить Новый год и прожить... заметно. Дай Бог".

Как объяснить "удар", "кем-то" в ноябре нанесенный Блоку? Что это было? Белая горячка, делириум? Или же как считают поклонники поэта- это "новое доказательство  мистической одаренности певца "Вечной Женственности"".