Особенный день

В свой единственный выходной отец всегда вставал с постели ближе к обеду: чистил зубы, надевал потёртый домашний наряд и лез в холодильник за оставленным матерью обедом. Но тот день был особенным.

Я услышал его с утра по шороху посуды.

Он сидел за обеденным столом и чистил лежащую на разделочной доске скумбрию: брал в липкие руки стеклянную бутылку с пузырящейся жидкостью и хлебал из горлышка, наблюдал за футбольным матчем на экране висящего на стене телевизора.

Рыба была жирная, упругая, с золотистой шкуркой.

Я сидел напротив и ел макароны.

— Сначала нужно выпотрошить, — сказал он, не поднимая взгляда, и сделал надрез по брюшку — от головы к хвосту.

Затем пальцем вынул внутренности, и на расстеленной на столе газете образовалась кучка потрохов.

В нос ударил резкий болотистый запах — есть перехотелось, я старался дышать ртом.

"Игуаин! — кричал телевизор. — Игуаин выходит один на один с Нойером".

— Чёрную плёнку — долой, — продолжал он. — Она горькая.

"Удар! И-и-и... Мимо! Игуаин... Игуаин не смог реализовать этот момент".

Я с отвращением разглядывал его жирные руки, тускнеющее от жира лезвие, бордово-красные коросты на пальцах и чёрные пятна под ногтями.

Он крепко сжал рукоять ножа и, придерживая тушу, резко ударил под жабры. Короткий глухой стук — и голова отлетела в сторону. Я вздрогнул.

— Принеси соль.

Я принёс. Поставил солонку рядом с доской.

Он не взглянул. Всё его внимание было приковано к мячу на экране.

— Пап, — спросил я, нарушая тишину, — а зачем хвост?

— Для красоты, — ответил он и аккуратно отделил верхнюю половину мяса от хребта, перевернул, отделил вторую.

"Всё! Арбитр свистит, команды удаляются в раздевалку", — объявил комментатор и телевизор замолк.

Он вытер лезвие о край газеты. Затем отодвинул разделочную доску в сторону и полез в холодильник за новой бутылкой.

Я остался сидеть с вилкой в руке, глядя на обезглавленную рыбу.

Вернувшись за стол он теми же жирными руками оторвал от рыбы кусок и насыпав поверх немного соли закинул его в рот.

Повернулся ко мне и спросил:

— Ты будешь?

Я брезгливо покачал головой.

— Зря... — начал он. — Я в твоём возрасте рыбу килограммами уплетал. С отцом на рыбалку ходил.

Я опустил голову, вилкой скрёб по тарелке, разглядывал цветочный узор на скатерти.

— Финал, — сказал он. — Чего не смотришь? Футбол не любишь?

Я кивнул.

— Футбол, рыба, — он хлебнул из бутылки, откинулся на спинку стула, — детство. Вернуться бы обратно. Мяч гонять. Рыбачить. Девок щупать.

Я промолчал.

Он встал, выкинул газету с потрохами в мусорку, включил воду, помыл руки и, вытирая их полотенцем, нежно улыбнулся, глядя, как я трамбую макароны.

— Хватит пищу мучить, — сказал он. — Не хочешь — не ешь.

Я заёрзал. Отодвинул тарелку.

Он подошёл ближе и погладил меня по голове.

Я взглядом проследил за его влажной рукой, и он это заметил.

— Чего разглядываешь?

— Руки.

Он усмехнулся и пальцами обхватил мои предплечья.

— Вырастешь, — сказал он, — такие же сильные будут.

Телевизор вновь закричал, и голова отца повернулась в его сторону.

"Второй тайм финала чемпионата мира!", — объявил комментатор.

Я смотрел на него снизу вверх: щетина, кривой нос — в этом ракурсе он казался мне сильно внушительней.

Напоследок он взъерошил мне волосы и вернулся на место.

Я представил, как жир с его пальцев блестит на моих волосах, и меня передёрнуло. На секунду я вновь почувствовал болотистый запах чешуи и слизи.

Я вскочил и побежал в ванную, а он даже не обратил на это внимания: следил за  человечками в полосатой форме.

У купленного матерью мыла был цветочный аромат, но мне всё чудился тот же болотистый дух.

Я намочил голову и принялся намыливать. Волосы скрипели под пальцами, вода стекала по лицу, и я зажмурился. Я тёр голову с остервенением, снова и снова, пока кожа не начала гореть, но запах не уходил — он въелся в ноздри, в сам воздух.

Из кухни донёсся крик комментатора, а вслед за ним — короткое, но громкое «Да!» отца.

Я застал его прыгающим по кухне от радости.

Увидев меня в дверном проёме, он подбежал и подкинул меня к потолку. На секунду я завис в воздухе — и тогда впервые увидел его глаза: блестящие от радости, карие. Не знаю, сколько это длилось, но он ловил и подбрасывал меня снова и снова, а я всё смотрел и смеялся — не желая падать.


Мать вернулась с работы вечером — за окном уже было темно.

Я встретил её в коридоре, уткнулся носом в юбку и сквозь ткань уловил запах сухой древесной коры и табака.

Отец даже не встал с кровати.

Я помог ей донести пакет до кухни.

Она быстро накрыла на стол. Мы ужинали.

— Совсем уже большой, — сказала она, хлопая меня по плечу своей тёплой ладонью, пока я ложкой запихивал в себя торт.

Отец вынес подарок. Огромная чёрная коробка с конструктором.


Ночью я долго не мог заснуть. Лежал в темноте и смотрел в потолок, затем переворачивался и смотрел в стену.

Из спальни родителей донеслись приглушённые голоса:

— Почему так долго?

— Начальник попросил помочь с декларацией.

— Как-то часто ты ему помогаешь.

— Хватит!

Я зажмурился, пытаясь не слышать. И почему-то вспоминал отрезанную голову скумбрии — её стеклянные глаза, жабры, хвост. И руки отца. Его жирные пальцы, чёрные пятна под ногтями.

Щекой я почувствовал как дует с окна.

Приглушённые голоса переросли в крик.

Я взглянул на свои вспотевшие ладони. Схватил одеяло, натянул его до подбородка и заснул.


Июль 2026