Пятенский сшытак. Лапоточки. Часть 3

Пятенский сшытак: Лапоточки / Юрий Базыкин

ЧАСТЬ 3. Нагору задом!

Едет Петрак домой рядами, а люди таращатся, шёпоты разводят. Вот и корчма. «Дай, — думает, — зайду».

Спросил клёцек бульбяных, яешни, гурков (возьми их лихо) и горелки. Слава Богу, корчмарь тамошний был Петраков знакомец. Язык у него был, что у дваката: возьмёт за оберучки, баяць зачнёт — приятности, как от дармовой верещаки!

Слово за слово, а выпытал он Петраково горе до последней капли. Увесь сор с хаты вымел бедолага. Спомнил и про лапоточки, и про кажную колдобину по дороге в Овнюки.

— Да-а! — послушавши протянул корчмарь. — Чудес таких, что суниц зимой — не сыскать нароком. Слухай сюды, иди-ка ты спать на полати, а утром скажу тебе своё слово, — да и вышагнул за двери.

В коморке под самой крышей было темно и смирно. Петрак открыл окошко, опустился на топчан да так и замер. Потянуло тёплым паром жнивеньской ночки, тонко зазвенели комары, где-то тянуло песню хмельное гульбище.

Мал-помалу всё стихло. Луна взобралась так высоко, что теперь стало видно, как в белый день.

Глянь сейчас хоть кто, пускай и тверёзый, на небо — веры глазам не дал бы всё одно: лёгкими блонями медленно пролетали над уснувшей вёской четыре анёла. Они плыли, расправив огромные крылья. Золотые светом луны глаза не мигнувши смотрели куда-то вдаль.

Хороша ночка в нашем куточке, дак вот коротковата только. Гуляет месяц по небу, ненагуляется.

Спыхнуло за лесом. Зачинает раницу сонейко красное.

Не вставалось Петраку, хоть и сна не было. Вот уж и коров прогнали, а он лежит. Сям-там стали выстукивать — зубить серпы да литовки, а мужик лежит, не ворухнётся.

Запели журавли на колодцах, а Петраку хоть бы что.

Спустился он в корчму, когда уже голосил-разъезжался кирмаш, катили мимо опустевшие возы. Петрак сел в угол.

Скоро подошёл корчмарь и сунул ему кружку квасу:
— Пей. А то, может, поешь чего?

— Говори, чего надумал, да пора мне — хозяйство ждёт.

Корчмарь вдруг охмурел, тяжело повёл тёмными очами и тихо выдохнул в Петраково ухо:
— Нечистые твои лапти.

— Не-е, брате, — сказал Петрак. — От лаптей, пусть и поганых, я по-совести не заговорил бы.

— Гурки твои и задарма не каждый свёз бы. Вот и стали лапти-то поперёк обману твоего, — продолжал шептать в ухо корчмарь. — Сам же вчерась баял, что дивные лапоточки, что ноги греють. Сбудь ты их, а и просто выбрось — беды убудет.

— Не тебе ли в гор;д? — покосился Петрак. — Что-й-то ты мои лапти невзлюбил, как кот тёплую печку?

— Эх, Петрак, разуму у тебя, что в дедовой кружолке. Коли ослобонишься от напасти — слава Богу, а не дашь рады — заходи на село: свежина завсегда есть — посидим.

— Срам то народу казаться, пережду трошки.

— Не ты один вчера дулю съел. Казика Пахомова хлопцы подпоили, так он им своего мерина за два хомута спустил! Тут вчера их и обмывали. Кричал Казик, что добрые гостинцы сторговал для себя и своей жены.

— А что за хлопцы? Не пятенские?

— А разбери их нонче? Казик только и помнит, что они с хомутами были.

— Ну, брате, пора со двора. Вот тебе за стол и место, — Петрак сунул корчмарю бабин грошик.

— Нечистые лапти. Водой свянцоной сбрызни их что ли, — буркнул корчмарь и вышел.

«А и правда его. Схожу до батюшки. Дело скорое», — подумалось мужику.

С тем и пошёл в церковь. Идучи почуял, что ноги враз обтяжелели — невмочь и шагу ступить.

Он назад — ноги сами несут! К церкви — будто жернова нацепили.

Вернулся Петрак в корчму, запряг кобылку в воза:
— Нн-о-оо, родимая, поехали!

Едет мужик, а по дороге бабок, что грибов после дождя. Да все с им витаются, да видать со смеху давятся опосля. Едет Петрак, громко нокает, спину держит, сраму неймёт.

Наконец последние хаты овнюковские расступились, шлях побежал вольно и радостно. Петрак хватанул вожжами кобылку — полетела телега и супокоилось сердечко.

Не поспел мужик дыхнуть паветра — зир — сидит у дороги жабрак.

Петрак вознамерился было обратить всё своё внимание в противуположную сторону, не приметить худющей протянутой руки, угостить кобылку пугой повторно, чтоб пролететь мимо, хоть и с позором да при деньгах.

Только он собрался осуществить со всей натуральностию в движеньях свой проверенный многократно кунштюк, как случилось какое-то затмение. Одна рука сама натянула вожжи, другая выскребла из кишени всю деньгу, а напослед кто-то снутри Петраковым голосом гаркнул:
— Возьми, бедовый, на хлеб! Звиняй, что мало. Хоть мало, да последнее.

Принял жабрак деньгу да говорит:
— Лихо обойдёт, да краем зачепит. Бога тебе в душу, Петрак, бывай.

А Петрак уж ни жив ни мёртв: жизни в теле с перепугу старому верабью по колено. А тут ещё хватился, а жабрак-то зник — как скрозь землю пошёл.

Привезла Петрака лошадка под родимые яблыни как стемнело. Зашёл в хату, притворил дверь да повалился на лаву спать.

Вот только сон нейдёт, не едет. Только прикимарит — звон ему чудится дальний да песня жалобная.

И опять же — в окнах мать с отцом покойные: свечки держат, улыбаются, а по подлоге конюшина стелена и детки гушкаются.

Вскочил мужик, протёр очи — ничегошеньки. Полежал-полежал, ну и снова дрёмой привалило.
Враз! — и под самое небо взметнуло — и дух затаить не поспел! Засвистело в ушах, студёно, хаты весковые внизу дробненько насыпаны, что мураши на гнилом пне.

А спереди баба — не баба, а человек какой-то небольших размеров тоже лежит. И вон что ещё, сидят они оба на лавке, по всему видать не своейской, а с чужого угла.

«Дай, — думает мужик, — запытаю человека, куда путь лежит, где помирать назначено. А ну как ведает про то. Да и словечко живое напоследок услышать вельми потребно».

— Добрый человек, — кричит, значит, Петрак. — Скажи, Бога ради, не серчай только, куда нас ветер несёт?

Повернулась голова — и лучше бы Петрак гной всей Пятенке вывез, чем увидать такое. Глаза круглые, зелёные, клюв, что рука по локоть, ну птушка и есть. Только где ж это видано, чтобы птах вровень с мужиком-белорусцем был?

«Эге, — подумал под себя Петрак. — Позову-ка я эту птушку в хату гостем быть. Глядишь и повернёт она свою лаву до дому».

— Прощенья просим, конешне, змёрз я уже вконец и руки не держат, — завёл мужик сдалёк. — Оно, может, и хорошо помереть, да не дам я больше рады. Ежели вы не супротив, то коли можно поворотите назад эту лавку, чтоб она треснула да на шчепки разлетелася!

А там мы уж посидим, дядька, и опять же для сугреву всё имеется, — Петрак сидел что задубевшая колода и плёл в три колоса, абы возвернуться.

— И свежинка, и солонина, и клёцек бульбяных под чарочку, яешню под гурок — всё сготовим, дядька! Вороти взад свою лаву!

И враз всё стало нагору задом — стоит мужик посерёд своей хаты, а за столом эта нелюдь с птушиной головой.

Обсмотрелся Петрак, обсмелел и говорит:
— Добрый вечер. Кормить нечем. Были крошки — да забрали кошки.

Встал выворотень и, куляясь с боку на бок, пошёл, застучал когтями по подлоге, а потом шась в сенцы — и не стало его.

Петрак следом, а его, паночки, нетути!

(Продолжение следует)