Грань света. Гл. 36. Дорога, которая началась

Было около полудня. В квартире стояла та особенная тишина, которая возникает перед дорогой, когда всё уже почти решено и осталось лишь дождаться момента выхода. Мы были дома втроём — я, мама и отчим. В коридоре у стены стояли мои сумки, и от одного их вида становилось ясно, что этот день отличается от всех предыдущих.

Через некоторое время приехал Алексей. Он поднялся на лифте, вошёл с вещами и поставил свою сумку рядом с моими, словно тем самым окончательно подтверждая, что путь действительно начинается сегодня.
— Ну что, — сказал он, оглядев коридор, — значит, сегодня.

Мы прошли на кухню. Мама поставила чайник, достала кружки, и разговор сначала был самым обычным — таким, каким он бывает в любой другой день. Мы говорили о мелочах, о каких-то делах, о дороге, но за этой обычностью всё равно ощущалось другое — тихое понимание того, что происходит на самом деле.

В какой-то момент зазвонил телефон.
Это была Айгуль.
Я вышел в коридор и ответил.

— Уезжаешь?
— Да.
— В Индию?
— Да.
Она на мгновение замолчала, как будто переваривала услышанное, а потом спросила:
— Это Денис тебя тянет?
— Нет. Никто меня не тянет.
После долгой паузы она сказала спокойно и коротко:
— Тогда удачи.
И повесила трубку.

Я ещё некоторое время стоял с телефоном в руке. В трубке было тихо — той особенной тишиной, которая бывает только когда связь уже прервана, а рука всё ещё не опущена.

Я попытался представить её там, у себя, в Средней Азии — в кабинете или в квартире, уже другой, не студенческой жизни. Но вместо этого всплывало другое: общежитие на Васильевском — книги на подоконнике, кипятильник, запах чая, который она заваривала всегда слишком крепко. И она — как смотрит на телефон, положив его на стол. Может быть, стучит пальцем по корпусу, как тогда стучала по краю стола, когда сердилась на меня за невыученные слова.
И сейчас она отпустила.

Я хотел сказать что-то ещё. Что-то, что осталось между нами за все эти годы. Но трубка уже молчала.
Я вернулся на кухню.
— Это Айгуль, — сказал я.
Мама посмотрела на меня с тем выражением, которое я знал с детства, — когда она хотела спросить, но не спрашивала.

Через некоторое время позвонили в дверь.
Это были Денис и Влад.
— Ну что, — сказал Денис, крепко пожимая мне руку, — всё-таки уезжаешь.
Он не сразу отпустил руку.

Они прошли на кухню, сели за стол, и разговор сразу стал чуть громче — появились шутки, воспоминания, какие-то старые истории, которые обычно всплывают в такие моменты.
В какой-то момент Денис вдруг сказал:
— Эдик бы сейчас сказал, что ты всё правильно делаешь.
На секунду стало тихо.
— Он бы за тебя порадовался, — добавил Влад.
Алексей слушал молча — он Эдика не знал.

Я кивнул. Сказать ничего не успел — меня вдруг накрыло воспоминанием. Кастанеда так и остался непрочитанным. Стоял на полке, ждал. Я вышел в соседнюю комнату, взял томик, решил сунуть в сумку — наконец открыть в дороге.
Раскрыл наугад. И оттуда выскользнула маленькая фотография.
Те же большие линзы. Те же удивлённые глаза.

Я вспомнил, как он делал эту фотографию — незадолго до всего. В ателье на Малом проспекте. Мы тогда шли пешком со Смоленского кладбища до общаги. Он сел перед камерой, щурился, недовольно поправлял очки, пытался не улыбаться — а я стоял за фотографом и строил ему рожи. Он всё равно не выдержал и чуть улыбнулся, в самый последний момент.

Я постоял с ней в руках.
И вдруг мелькнуло: «Ну что, полетели?»
Я осторожно убрал фотографию к документам.

Мы знали, что незадолго до смерти Эдик крестился и получил новое, православное имя — но он так никому его и не сказал. И я всё время помнил об этом: в церкви я не знал, как его назвать.

Со временем фотография перекочевала на мой алтарь — к фигуркам и изображениям богов. Там она и стоит до сих пор. Я ставлю перед ней свечи.

Иногда я смотрю на него — и кажется, он всё так же ждёт от мира чего-то важного. Может, поэтому мы до сих пор не расстались.

Я вернулся на кухню. Разговор продолжался, никто ничего не заметил. Только мама, кажется, посмотрела на меня чуть дольше обычного, но ничего не спросила.
И на мгновение показалось, что он тоже где-то здесь — среди голосов, в этой кухонной суете.

Затем пришёл Игорь. У него за плечом, как всегда, висела гитара. Он поздоровался со всеми, прошёл на кухню и сел у стены. Через некоторое время он тихо перебрал несколько аккордов, и звук струн как будто ещё больше подчеркнул странное настроение этого дня.

Чуть позже заглянул Сергей — наш сосед по дому, у которого я останавливался перед поездкой к старообрядцам. Он иногда занимался с нами йогой в зелёном дворике.

— Ну что, — сказал он, — вы уезжаете, а мы тут остаёмся.
Игорь слегка провёл рукой по струнам.
— Ничего, — сказал он. — Йогу не забросим.
— Да, — кивнул Сергей. — Будем продолжать.

Квартира постепенно наполнялась голосами, но в этих разговорах всё равно чувствовалось прощание — тихое, почти незаметное, как лёгкая тень за обычными словами.

В какой-то момент Влад кивнул мне в сторону коридора.
— Пойдём на секунду.
Мы вышли.
Он прислонился к стене, посмотрел на мои сумки и некоторое время молчал, будто подбирая слова.
Потом достал из кармана сложенную купюру и протянул её мне.
— Возьми.
Я развернул её — двадцать долларов.
— Да ладно…
— Там пригодится, — сказал Влад.
Он пожал плечами, как будто хотел ещё что-то добавить, но передумал.
— Ладно, — сказал он наконец. — Пойдём.
Мы вернулись на кухню.

Разговор там продолжался. Денис что-то рассказывал, отчим слушал, Игорь время от времени перебирал струны.
— А билет сильно дорогой? — спросил Денис.
— Четыреста восемьдесят долларов, — сказал Алексей.
Денис на секунду задумался, потом усмехнулся.
— Ничего… переживём.

Мы ещё посидели немного. Постепенно разговоры становились тише, и все уже понимали, что время подходит.
Я посмотрел на часы.
— Нам уже пора.

Мы с Алексеем взяли сумки и вышли в лифтовую. Остальные вышли за нами, и на площадке вдруг стало тесно и странно тихо.

Мама подошла первой.
— Береги себя, — сказала она.
Я обнял её.
И вдруг она прижала свою щёку к моей, и я почувствовал тепло её кожи — живое, родное тепло. Она никогда раньше так не делала.
Мы постояли так несколько секунд, а потом она тихо отпустила меня.

Остальные тоже попрощались.
В этот момент подошёл лифт.
Мы с Алексеем зашли внутрь с сумками.
Двери закрылись.
Кабина тихо дрогнула и начала опускаться.

И на мгновение мне показалось, что я стою не в тесном лифте нашего дома на Васильевском, а на самом пороге — там, где прошлое уже потеряло свою силу, а будущее ещё не успело принять окончательную форму.
И впереди — даже не Индия.
Впереди — целая жизнь.

*Спасибо, что дочитали до конца. Буду признателен за ваши впечатления, замечания или пожелания. Если вы тоже пишете, с интересом познакомлюсь с вашими работами и поделюсь своими впечатлениями.*