Глава 20

     Замок принца д’Авранш, герцога де Берси, возвышался на огромной скале; у её подножия, на гранитных уступах, теснился городок Берси. Замок на величественном пьедестале мог бы противостоять тысячам захватчикам всего лишь с горсткой защитников. И действительно он выдерживал осады большее количество раз, чем имелось рубинов в кольцах, что носил нынешний герцог, вызволивший капитана Филипа д’Авранша из когтей Красного правительства.
     Над замком, наряду с герцогским флагом, реял республиканский триколор на том месте, где тысячу лет развевался королевский штандарт. Когда во Франции произошла великая катастрофа и аристократы бежали заграницу или же присоединились к сопротивлению в Вандее, старый герцог, равнодушный к мнению о нём в Европе, провозгласил союз с новым правительством.  На то у него были особые причины; он вступил в этот союз, чтобы иметь возможность беспрепятственно добиваться осуществления единственной оставшейся у него в жизни цели.
     Его навязчивое стремление состояло в том, чтобы установить новую родовую линию, исключив Вофонтенов, ненавистную ветвь семейства Берси. Была давняя вражда между его семьёй и Вофонтенами, чьи права на наследование после его старшего сына были сейчас первоочерёдными. Последние три года целый монастырь монахов-бенедиктинцев трудился по его поручению в архивах, чтобы найти какую-то побочную ветвь, которая вела бы к Леопольду Джону, его слабоумному наследнику, но всё без толку.
     Герцог был суеверен, и в тот день, когда он встретил  Филипа д’Авранша у месье Далбарада, он дважды поворачивал назад по пути к последнему, столь велика была его неприязнь к революционному министру. Он, однако, принудил себя к выполнению неприятного долга и приехал к министру. Когда он увидел имя молодого английского пленного – его собственное имя! – его посетило такое же ощущение свершившегося чуда, какое могло бы посетить усомнившегося в Боге.
     С той минуты им, как и Филипом, владела надежда – он надеялся найти себе в молодом человеке наследника и продолжателя рода, Филип же питал смутные надежды на какое-то небывалое возвышение.
     Промелькнули два месяца с тех пор, как перед Филипом открылась блестящая жизненная перспектива. Многое до сих пор казалось ему сном. Он был отрезан от внешнего мира, не имел связи с Англией и своим прошлым, потому что месье Далбарад условием его освобождения поставил отсутствие всякого сообщения между ним и кем-либо за пределами замка Берси. Поэтому он не писал Джильде. Она осталась в бесконечно далёком прошлом, он же словно перенёсся в совершенно новый мир, где оказался в плену новых честолюбивых устремлений – таких же великолепных, как и невероятных.
     Практически с самого начала старый вельможа стал относиться к нему как к родному сыну. Он свободно говорил с ним о частных семейных делах и важных государственных событиях. Он советовался с ним; он, казалось, искал в нём опору. Он часто туманно намекал на усыновление и наследование. В замке с Филипом обращались так, как будто он и правда высокородный родственник герцога. Куда бы он ни ступил, его окружали церемониями и почётом. Он, который никогда не имел слуг, теперь был окружён их роем.  Он провёл детство в маленькой усадьбе на Джерси; а здесь он уверенно, как лицо, следующее по значимости после суверена, проходил по дворцовым залам. Слова «усыновление», «наследование» звенели в его ушах. Он витал в лихорадочных мечтаниях. Джерси, Англия, флот – всё отодвинулось куда-то вдаль.
    Честолюбие было его одержимостью, как уничтожение надежд Вофонтенов было одержимостью герцога. Не прибегая к уловкам, но исключительно добрым нравом, живостью речи, избеганием опасных тем, уместностью увлекательных рассказов, стараясь внушать любовь и уважение к себе, он ежечасно укреплял своё положение в замке Берси. Он отказался от денег, предложенных ему принцем, - тактично, но решительно, хотя и не имел почти ни пенни в кармане. Он был готов воспользоваться гостеприимством герцога, но не его кошельком – пока нет.
     И он вовсе не притворялся. Он был искренен в приязни к герцогу, чей нрав испортился из-за утрат в семье и необходимости терпеть сотрудничество с правительством, которому он присягнул. Он даже ценил причуды герцога, которые столь многих раздражали, ибо они свидетельствовали о яркой индивидуальности того, кто при иных – более счастливых – обстоятельствах – мог бы стать незаурядным правителем. Как водится, его люди были полностью лояльны ему в выполнении его распоряжений; по его воле они стояли за короля, по его команде стали республиканцами; так было потому, что – каким бы ни был герцог во внешнем мире – в своём герцогстве он всегда был справедлив и снисходителен, хотя и властен.
     Всё это понял Филип за время своего краткого пребывания в доме герцога. Благодаря последнему он свободно, но с непринуждённым достоинством смешался с людьми герцогства и был везде представлен как родственник суверена – «по прямой линии от древней ветви», как объявлял его высочество. Его принимали с радостью, и он сделался желанным гостем в герцогстве, к восторгу герцога, который внимательно наблюдал за каждым его движением и словом. Он узнал про разошедшийся по округе слух о том, что герцог избрал его своим наследником – невероятно! но как знать?

     Однажды герцог призвал к себе гражданских и военных чиновников. Он посмеивался про себя, видя, как неохотно выполняли они поначалу долг любезности по отношению к его любимцу, и как все потом подпали под его обаяние – все, кроме одного, интенданта герцогства. Филип и сам быстро увидел, что этот человек, граф Кариньян Дамур, полный дурных предчувствий по своим собственным корыстным соображениям, был настроен к нему враждебно. Но Дамур был лишь один из многих, и герцог остался доволен встречей, потому что все остальные тепло приняли Филипа.
     В этот самый день были положены перед герцогом результаты долгих генеалогических изысканий монахов, они ясно подтверждали рассказ Филипа о его предках и их связи с древним домом Д’Авранш. Герцог ликовал и в тайне сделал приготовления для официального усыновления Филипа. Ему не приходило в голову, что Филип мог отказаться.
     Во второй половине дня он послал сказать Филипу, чтобы тот пришёл в верхнюю комнату большой башни. Именно в этой комнате много лет тому назад молодая благородная супруга герцога родом из провинции Аквитань произвела на свет второго сына дома Берси, а год спустя она умерла, счастливая сознанием того, что подарила своему господину здорового красивого ребёнка.
     В этой комнате герцог и его отважный второй сын провели множество часов; здесь он понял, что на его жене нет вины в рождении старшего сына-инвалида, иначе она не родила бы ему безупречного младшего сына. С тех пор он благоговел перед её памятью; когда его благородный второй сын, слава его дома и гордость его сердца, погиб в Македонии, герцог всё продолжал приходить сюда, лелея свои воспоминания. Часами он просиживал у большого окна, глядя на широкую зелёную долину, горько оплакивая своего сына; он сам чувствовал, что сердце его словно наполовину умерло в груди, тело иссохло и похолодело,  а на лице застыло кислое презрительное выражение. 
    Когда Филип вошёл в это святилище, герцог кивнул и подвёл его к креслу. Филип молча сел, и в молчании они сидели некоторое время. Филипу была известна история этой комнаты – он узнал её от Франжа Перго, привратника замка, с которым подружился. Пауза дала ему возможность припомнить всю историю.
     Наконец, неподвижная тёмная фигура, сгорбившаяся в огромном кресле, не спуская взгляда с долины за окном, начала говорить тихим равномерным тоном, каким можно рассказывать о сновидении.
- Жизнь снова вернулась ко мне благодаря тебе. Века назад наши предки были братьями – родными братьями; монахи доказали это. Теперь, наконец, я возьму верх над Вофонтенами, теперь у меня есть сын – сильный, с хорошей кровью, способный продолжить наш род.
     Лёгкая улыбка мелькнула на его губах, брови дрогнули, руки стиснули подлокотники кресла, и он сделал такое движение челюстью, словно пробовал какой-то лакомый кусочек.
- Хм! Теперь-то Анри Вофонтен узнает – и всё его племя! Им не достанутся земли Д’Авранш; они не будут пировать за моим столом, когда я уйду, а тот несчастный дурачок, которого я родил, вернётся к своему Создателю. Не я виноват в том, что он такой, а Бог. Неужели Всемогущий думает, что такое можно забыть? Я всегда был крепкий и здоровый. Когда мне было двадцать, я убил двоих одним ударом шпаги; когда мне было тридцать, я, по поручению короля,  проскакал сто сорок миль за один день – из Парижа в Дракур, да. Мы, Д’Авранши, всегда были сильны. Мы сражались за Гроб Господень в Святой Земле, наш род дал трёх епископов и двух архиепископов. Что до моей жены, она из благородного аквитанского рода, и всегда была набожна. И какая же это была неучтивость со стороны Господа Бога, которому мы всегда так хорошо служили, - послать мне бескровного паяца, которого его жена оставила, не успели остыть свадебные угощения!
     Он гневно постукивал ногой по полу, его глаза беспокойно блуждали по зелёной шири за окном. Вдруг на подоконник примостилась голубка. Его блуждающий взгляд остановился на ней и постепенно смягчился.
    После короткой паузы он повернулся к Филипу и заговорил ещё тише.
- Прошлой ночью в часовне я обратился к Богу и сказал: «Господи, давай поговорим начистоту. Для чего Ты пригвоздил меня как злодея к дереву? Для чего послал мне глупца во главу дома, а после послал мне юношу прекрасного и сильного как Авессалом, и положил его как колос на поле на ветру, оставив меня вдовцом – с наследником, который стал притчей во языцех, который презрен всеми?
    Он помедлил и его глаза, казалось, пронизывали Филипа насквозь, как будто он хотел убедиться, достаточно ли хорошо тот его понял.
- Пока я стоял там один, я услышал голос, который заговорил со мной так же ясно, как я сейчас говорю с тобой: «Довольно сетований! То, что было дано старшему, перейдёт младшему. Дерево стало узловатым и корявым, оно больше не плодоносит. Воззри на саженец у твоих дверей. Он взошёл от семени старого дерева. Лелей его, иначе пересаженное дерево будет цвести в твоём доме, - его голос торжествующе возвысился. -  Да, да! Я слышал этот Голос своими собственными ушами. Корявое дерево – это главная линия, умирающая во мне; пересаженное дерево – это Вофонтен, самозванец, полукровка; а саженец, возросший из того же семени, что и старое дерево - это… - он простёр руки, словно хотел схватить Филипа за руку, но отпрянул, выпрямился и сказал со стальной решимостью: - это Филип д’Авранш с острова Джерси.
    Воцарилось молчание. Сильный ветер поднялся в долине на закате, он раскачивал огромные деревья под замком, слышалось полоскание триколора на ветру. Голубка, подхваченная порывом ветра, сорвалась с подоконника и унеслась в долину.
     Филип встал и сказал:
- Я не осмеливаюсь думать, что ваше высочество на самом деле хочет сделать меня своим наследником.
- Почему нет, почему нет? – с нетерпеливой досадой воскликнул герцог, который не терпел противоречий. Затем он добавил более мягко, - Почему нет? Ну же, скажи мне, кузен. Это так… неприятно?
     Сердце Филипа подпрыгнуло, он покраснел.
- У меня нет других родственников, - ответил он взволнованно. - Я знаю, я пользуюсь вашим милостивым покровительством, если только все знаки вашего расположения не были насмешкой. Но я не смею рассчитывать на большее, на такую высокую честь – я, бедный капитан английского флота.
    Он подчеркнул последние слова, ибо, что бы там ни было, он оставался верным английским моряком, и он хотел, чтобы герцог де Берси знал это – между ними не должно оставаться недомолвок, в любом случае.
- Ну, ну, какое это имеет значение? – сказал герцог. – Какое отношение имеет кровь к бедности? Младшие сыновья всегда бедны, младшие кузены и того беднее. Что же до капитанства и английского флота, то они не в счёт, когда на кону более серьёзные вещи, а?
     Он посмотрел на Филипа с острым вопросом. Он понимал человеческую природу, никто лучше него не знал, что такое кодекс чести. Он никогда сознательно не обманывал себя. У него был эгоистический интерес в отношении этого молодого джентльмена, но он хорошо знал, как следует этому джентльмену думать, говорить и действовать.
     Настал момент великого испытания.
    Филин не мог прочесть мысли, что скрывались за странным выражением иссохшего лица. Даже чутьё не могло помочь ему понять пергаментное лицо перед ним. Он не знал, оттолкнёт ли герцога его ответ, но если оттолкнёт, значит, так тому и быть. Настала кульминация этого приключения, подумал он. Он осознал истинное положение вещей, снова взглянул в лицо фактам жизни. Он стоял между безумной мечтой и трезвой реальностью. Вернулись прежние чувства, прежняя жизнь. Глубинная суть его натуры снова ожила. Что бы там ни было, он оставался английским офицером, и он был не из тех, кто с лёгкостью предаёт кодекс профессиональной чести. Если благоволение герцога зависит от ответа, который он сейчас даст – что ж! он рискнёт! Ему не может стать хуже того, что уже было.
    Итак, он твёрдо и спокойно ответил герцогу, который наблюдал за ним с мрачным любопытством.
- Месье принц, я привык к бедности. Богатство меня не волнует. Какую бы честь вы не собирались предложить мне, это ничего не меняет. Я – офицер английского флота и им останусь.
    Герцог сдвинул брови и сказал резко и холодно:
- Флот – экий вздор! Я надеялся предложить тебе наследство. Пф! Командование фрегатом – это ремесло, обычное ремесло!
    Филип не дрогнул. Он был прирождённый авантюрист, игрок, который мог поставить на карту всё, всё потерять, перевести дух и начать игру снова.
- Что ж, герцог, моё ремесло сейчас очень востребовано, как мог бы сказать вам месье Далбарад.
    Губы герцога сжались в гневе.
- Вы хотите сказать, месье, что позволите этой проклятой войне встать между нами? Повредить нашему родству, нашему союзу? Что такое вы и я в этой политической игре? Будьте менее самоуверенны, менее тщеславны, месье. Вы – такой же, как миллион других, а я – я никто. Ну же! В жизни каждого человека есть что-то большее, чем долг, и иногда он должен выбирать. Англия в вас не нуждается, - его голос и манера смягчились, он подался к Филипу, сквозь полузакрытые веки вырывался пронзительный взгляд, - но вы нужны … дому Берси.
- Меня командировали на корабль во время войны, - спокойно ответил Филип. – Я потерял корабль. Как только смогу, я вернусь к властям, которые дали мне это задание. Я офицер и состою на военной службе. Ваше высочество хорошо знает, чего требует от меня честь.
- На твоё место на войне есть сотни офицеров. А на твоё место в герцогстве Берси нет ни одного. Ты должен выбрать между своим ремеслом и требованиями крови и имени, которые старше, чем весь английский флот и Нормандская Англия.
     Филип не изменился в лице и оставался по-прежнему непринуждённым, как если бы на карте ничего не стояло; но в глубине души он почувствовал, что проиграл. Он видел, что буря собирается во взгляде герцога, чьё разочарование грозило прорваться гневной вспышкой, а задетая гордость – неприкрытым презрением. Тем не менее, Филип держался, твёрдо решив, что, если ему придётся вернуться из герцогства в тюрьму, он сделает это с развёрнутыми знамёнами.
- Славнейший момент моей жизни был тот, когда герцог де Берси назвал меня своим родственником, - отвечал он. – И самый лучший – (помнил ли он, говоря это, о маленькой церкви Святого Михаила?) – когда он выказал мне свою дружбу. Тем не менее, если моё ремесло не соответствует тому, что герцог мог бы предложить мне, то я прошу отослать меня назад к месье Далбараду. – Он горько улыбнулся, но стоически продолжил: - Моё ремесло очень нужно в наши дни, и я надеюсь, что меня обменяют, и я снова смогу зарабатывать свой хлеб. В Адмиралтействе я числюсь на полном содержании, а здесь я не заработал ни гроша. У месье Далбарада моя совесть будет покойна.
     Он бросил карты на стол. Он был готов к ярости желчного своевольного старика, который не выносил, когда ему перечили. У него были на то основания, ибо бешеное презрение было написано на этих серых губах, складках на лбу, морщинистом пергаментном лице.
    Но произошло иное. Быстро поднявшись, герцог взял его за плечи, расцеловал в обе щёки и сказал:
- Я принял решение, принял окончательно. Ничто не может изменить его. У тебя нет отца, кузен. Я стану твоим отцом. Ты сохранишь свою должность английского моряка – хочешь быть офицером и патриотом, будь! Твоя храбрость – залог того, что ты станешь хорошим правителем. Но многое ещё надо сделать. Надо получить согласие английского короля: это моя забота! Надо получить и согласие Леопольда Джона – это я устрою! Есть формальности усыновления, которые надо соблюсти – всё это я исполню! Вы увидите, мистер Нахал – вы, который собирался променять герцогство на ремесло – как Вофонтены будут кусать локти!
     Филип в душе ликовал, хотя сохранял внешнюю сдержанность. Однако тут произошло нечто такое, чего он совсем не ожидал. Герцог, положив руку ему на плечо, сказал:
- И ещё одно, кузен! Ты должен жениться и безотлагательно. Женитьба послужит гарантией твоего наследования. Невеста – графиня Шантавуан – молода, богата и мила. Ты увидишь её завтра – завтра!