Тренер. Глава 31

Месяц борьбы вымотал всех. Юрист работал, жалобы летели в инстанции, Москвина подключила свои связи, даже Фомичёва помогла — но ситуация висела в воздухе. Повторную проверку отложили, но напряжение не спадало. Худашов чувствовал: это затишье перед бурей.

Они пришли в среду, в середине дня.

Худашов сидел в кабинете, разбирал бумаги, когда дверь открылась без стука. Вошли трое. Двое — типичные «быки»: широкие, стриженые, в кожаных куртках. Третий — в дорогом костюме, с холодными глазами и улыбкой, которая не касалась взгляда.

— Анатолий Николаевич? — спросил тот, что в костюме. Даже не спросил — утвердительно произнёс.

— Я. А вы кто?

— Люди, — улыбнулся гость. — Серьёзные люди. Можно присядем?

— Нельзя, — отрезал Худашов, не поднимаясь. — Говорите стоя и быстро.

Гость усмехнулся, но сдержался. Оглядел кабинет, будто прицениваясь.

— Хорошее у вас тут место. Уютное. И главное — расположение отличное. Мы хотим его купить.

— Не продаётся.

— Да мы знаем, что не продаётся, — гость подошёл к столу, опёрся руками о столешницу, нависая над Худашовым. — Поэтому мы предлагаем по-хорошему. Вы получаете деньги, хорошие деньги. Столько, сколько скажете. И уходите. По-тихому, без шума.

— Я сказал: не продаётся.

— Ты не дослушал, — гость перешёл на «ты». — Мы даём тебе шанс. Сейчас — по-хорошему. Если нет — будет по-плохому. Ты же понимаешь, что проверка была только началом. Мы можем так надавить, что клуб закроют за неделю. Можем проблемы с законом организовать. Можем и по-другому.

Худашов медленно поднялся. Теперь они стояли друг напротив друга, разделённые только столом.

— А теперь, сука, слушай ты, — голос Худашова был тихим, ледяным. — И передай тем, кто тебя сюда послал. Это мой клуб. Я его строил, я за него дрался, я в него душу вложил. И никакие быки в дорогих костюмах его у меня не отнимут. Ты понял?

Гость побледнел. Быки за спиной напряглись.

— Ты пожалеешь, — процедил он.

— Угрожаешь? — Худашов шагнул вперёд, и гость невольно отступил. — Валяйте. Но запомните: если со мной или моими что-то случится, я вас потом найду. Всех. И разговор будет уже не за столом.

— Пошли, — бросил гость своим. У двери обернулся: — Ты сам выбрал.

Они ушли. Худашов стоял, сжимая кулаки. Потом сел, выдохнул. Надо было предупредить своих.

Вечером он вышел из машины, чтобы зайти в подъезд. Успел сделать три шага.

Удар в спину сбил с ног. Потом били ногами — по корпусу, по голове, по рукам, которыми он пытался закрыться. Он ещё успел увидеть мелькнувшие лица — те самые быки из кабинета. Потёмки.

Марина приехала в больницу через час. Ей позвонил кто-то из соседей, видевших скорую. Она влетела в приёмное отделение, растолкала очередь, добежала до регистратуры.

— Худашов Анатолий Николаевич! Где он?!

— Вы кто? — устало спросила медсестра.

— Дочь я! Дочь!

— Третья палата, реанимация. Но туда нельзя.

Марина уже не слышала. Она бежала по коридору, пока её не остановил охранник. Пришёл врач — пожилой, уставший, с глазами, которые видели слишком много.

— Вы дочь?

— Да. Что с ним?

Врач помолчал. Потом сказал тихо:

— Множественные травмы головы, внутренние кровоизлияния, переломы рёбер, закрытая черепно-мозговая травма тяжёлой степени. Он в вегетативном состоянии.

— В каком?! — Марина побледнела.

— Вегетативное состояние. Организм жив, сердце бьётся, лёгкие дышат, но мозг... мозг не подаёт сигналов. Мы не можем дать прогнозов. Полное восстановление... скорее всего, невозможно.

Марина осела на стул. Врач присел рядом.

— Держитесь, девочка. Мы сделаем всё, что можем. Но готовьтесь к худшему.

Она не плакала. Сидела, глядя в одну точку, и в голове билась только одна мысль: «Я знала. Я чувствовала. В тот день, в кафе, когда мы танцевали... я знала».

Потом пришли тренеры.

Скворцов влетел в больницу через час после Марины. Он уже знал — позвонил кто-то из своих. За ним — Малышев, Ковалёв, Тимофеев. Морозова осталась с девочками, но звонила каждые пять минут.

— Что с ним? — Скворцов схватил Марину за плечи.

Она подняла на него глаза. Пустые, сухие.

— Вегетативное состояние. Врачи говорят — скорее всего, не восстановится.

Скворцов сел рядом, закрыл лицо руками. Малышев стоял, бледный как мел. Ковалёв сжимал кулаки так, что костяшки побелели.

— Это они, — глухо сказал Александр. — Те, что приходили.

— Кто? — Скворцов вскинулся.

— Люди из администрации. Они хотели здание. Толя отказал. Я знал, что так будет, знал...

— Молчи, — перебил его Скворцов. — Сейчас не время.

Они сидели в больничном коридоре до утра. Марину уговорили поехать домой, но она отказалась. Сидела, смотрела на дверь реанимации и молчала.

А в клубе начался ад.

Через два дня после избиения Худашова в клуб пришли те же «серьёзные люди». Теперь они действовали открыто.

Скворцов был на тренировке, когда в зал ввалились пятеро. Спортсмены замерли.

— А ну, все вон, — бросил главный — тот самый, в костюме. — Разговор есть.

— Выйдите, — Скворцов шагнул вперёд. — Это частный клуб.

— Был частный, — усмехнулся гость. — Слушай, тренер, мы по-хорошему предлагаем. Сваливайте сами, пока целы. Ваш шеф уже в больнице. Хотите туда же?

Скворцов сжал кулаки, но сдержался. Рядом были спортсмены, дети.

— Уходим, — тихо сказал он своим. — Все.

Они вышли. В зале остались только визитёры.

— Умный чел, — бросил главный вслед. – Люблю, когда сразу понимают.

Малышева подкараулили вечером у подъезда. Трое в масках избили его так, что он попал в ту же больницу, что и Худашов —  с переломами и сотрясением, но без вегетатики. Лежать ему предстояло долго.

Ковалёву сломали руку — профессионально, чисто, чтобы не мог тренировать. Он даже не пошёл в больницу, замотал сам, но работать не мог.

Тимофеева запугали так, что он уехал из города — позвонил Скворцову и сказал, что не выдержит, что у него семья, дети.

Ненашев пропал. Просто исчез. Скворцов обзванивал его несколько дней — телефон молчал. Может, сбежал, может, с ним что сделали.

Морозовой угрожали по телефону. Голос в трубке сказал: «Уезжай, девочка, пока цела». Она осталась — ради девочек, но на тренировки приходила с оглядкой.

Ветрова избили на стоянке у клуба. Не сильно — предупредили. Белову пробили колесо, написали на асфальте «Уезжай». Лазарев просто перестал ходить.

Клуб пустел. Спортсмены боялись, тренеры уходили. В зале единоборств, где ещё недавно кипела жизнь, теперь было пусто и тихо.

Марина сидела у постели отца. Аппараты пищали, капельницы капали, а он лежал неподвижный, с закрытыми глазами, и только грудь мерно вздымалась.

— Пап, — шептала она. — Папочка, очнись. Я не могу без тебя. Клуб наш ломают. Ребята уходят. Ты нужен нам. Очнись, пожалуйста.

Тишина.

Скворцов пришёл в больницу на третий день. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами.

— Марин, — сказал он тихо. — Мы не сдадимся. Я обещаю. Толю поднимем, клуб вернём. Всё будет.

Она посмотрела на него. Глаза сухие, но в них горел огонь.

— Я знаю, Павел Сергеевич. Мы будем бороться. За него, за клуб, за всё. Они не сломают нас.

В палате пищал аппарат, а за окном опускалась ночь. Тёмная, холодная, октябрьская. Но где-то в этой тьме теплился огонёк надежды — маленький, но живой.