В прокрустовом ложе. Глава 50. Табуреты

Мы с нашим взводным опять повздорили. Я, разумеется, знаю, что я не прав, но и он, если бы общался со мной по уставу, то я бы ему молчал в ответ. Но он позволяет себе непарламентские высказывания, ну и я тоже не молчу. Кто из нас в этой ситуации правее, можно, конечно, поспорить, но он офицер, а я всего-навсего курсант.
– Сержант Иванов, – с доброжелательной улыбкой увещевает Хлопец, – надо тебе побороться с собой и съесть свои нервы.
Есть свои нервы я не стал, тем более что пришел зимний отпуск. Он всего две недели, и поэтому каждый день, особенно дорог. В роте царит оживление. Вот строятся, чтобы отбыть в отпуск, отличники. Я тоже отличник учебы, но у меня сильное предчувствие, что меня сейчас не отпустят. Ой! Я же уже не отличник. У меня есть тройка, так что и я теперь троечник. Никак не привыкну к этой мысли.
– Сержант Иванов, – зовет меня взявшийся неизвестно откуда взводный. – А ты не торопись!
– Я и не спешу, – солгал я, и в горле у меня пересохло.
Под утро еще до подъема подняли хорошистов, но я не встал. Предчувствие говорило, что меня и на этот раз в списках не будет. Сквозь дремоту я слушал список отпускников. Предчувствие меня не обмануло. Днем двоечники и разгильдяи таскали грязное и чистое постельное и нательное белье, а я сидел у окна и читал.
– Сержант Иванов, – окрикнул меня взводный, – ты почему не носишь белье?
– А я сержант и не двоечник, если вы запамятовали, – как можно тверже сказал я в свое оправдание.
– Я помню, – смотрит мама Жора отсутствующим взглядом.
– Кто знает. Нас так много, пятьдесят четыре курсанта, а вы один. Можете всех и не упомнить, – насмешливо бросил я.
В результате в отпуск отправили и троечников, а в роте осталось двое – я и Гордеев из первого взвода, который до сих пор так и не научился делать подъем переворотом.
Впрочем, днем привезли из комендатуры курсанта Вадима Рубаху из четвертого взвода. Он отличник учебы и был уволен в числе первых, но напился и попал в комендатуру. Выглядит он, прямо скажем, не важно – и мундир на нем сидит мешком, и лицо помято. Теперь его дерут все, кому не лень, и пугают отчислением из училища. Смешно хотя бы потому, что он еще полностью пьяный, в смысле, не протрезвел, как следует.
– Что делать будем? – вяло спросил Гордеев. – Может, в чипок сходим?
– А пошли, – согласился я, так как другие радости жизни на сегодня все равно не предвидятся.
После чипка я улегся спать, но уже через полчаса меня разбудил взводный.
– Иванов, а я-то думал, что ты здесь изнываешь от безделья! Короче, есть работа.
– И пусть, – перевернулся я на другой бок и закрыл глаза.
– Иванов, я серьезно. В суматохе забыли о табуретах из столовой. Надо их сюда перенести и покрасить.
– Я не курсант таскать табуреты.
– Табуреты сейчас принесут, я на первом курсе договорился. Тебе надо с Гордеевым их только покрасить. Вот краска.
Я лениво повернулся и глянул, краска была белая. И кисть всего одна.
– Что, – не поверил я, – в белый цвет табуреты красить?
– Иванов, не прикидывайся дураком, в шаровый.
Вот так вот, один раз в жизни попытался притвориться не очень умным, и то вышло не очень убедительно. Надо тренироваться.
– А как же? – от полноты чувств мне захотелось ругнуться.
– Думай сам. В отпуск хочешь? Вот и думай. Покрасишь – поедешь в отпуск. Хотя, похоже, ты в него не очень-то и хочешь. Ну, желаю успехов на новом поприще!
Понимая, что особенного выбора у меня нет, я встал, застелил постель и стал думать. И придумал. Ведь если честно, то по сравнению с мировой революцией, это вовсе и не проблема. Я вспомнил, что в училище есть своя типография, где издается, в частности, училищная газета «Боец партии». Туда я и направил свои стопы, почувствовав прилив сил.
– Привет, привет. Чего тебе?  – удивились моему приходу в типографии. – Что, заметку в нашу газету написал?
– Вы не могли бы мне дать немного типографской краски?
– Зачем это? Заборы пачкать несговорчивым девушкам? – хитро подмигнула мне женщина лет сорока.
– Не угадали. Табуреты красить, – улыбаюсь я, радуясь тому, что позабавил работников типографии.
– Вот как? В черный цвет? А-а, это я так понимаю, назло ротному?
– У меня белая краска есть, а табуреты должны быть серыми.
– Вот теперь ясно и понятно! Что ж, для хорошего дела не жалко.
И мне отлили в банку типографской краски.
– А этого точно хватит? Не мало будет? – усомнился я.
– Еще много будет! Ты вот что, ты всю сразу не выливай в белую, а то еще передашь куте меду! И запомни, ты теперь мой должник! Шутка!
К их совету я прислушался и доливал краску по чуть-чуть. Цвет вышел изумительный, но кисть по-прежнему была одна! Тут в роту пришел радостный Рубаха.
– Оставили в училище! Не отчисляют! Прибыл в твое распоряжение.
– Это хорошо. Эй, Гордеев! Дело такое – надо много газет, чтобы линолеум не запачкать краской. Это, во-первых. А во-вторых, у нас всего одна кисть, а надо три.
– И, в-третьих, – добавил Рубаха, – надо купить много харчей, а то ночь длинная, непременно есть захочется.
– Вот это правильно, – согласился я, и решил не терять времени, чтобы быстрее решить все организационные вопросы и приступить к покраске. – Значит так, сейчас идем в чипок…
Тут в роту вошел ротный и с порога позвал меня. Вид у него на удивление доброжелательный и приветливый.
– Иванов! Там к тебе на КПП пришли, – сообщил он и подмигнул мне.
– Товарищ майор, а кто? – спрашиваю я, так как даже приблизительно не догадываюсь, кто бы это там мог быть.
– Сходи, узнаешь. Стоп! Иванов, скажи, вы с покраской до утра управитесь? И еще, напомни мне, во сколько у тебя поезд?
– Так точно, товарищ майор! – не задумываясь, отвечаю я, считая, что времени более чем достаточно. – Мой поезд отправляется в 8.33.
– Ладно, я приеду пораньше, – пообещал ротный. – Ну, разгильдяи, до завтра!
Мне хочется поскорее узнать, кто же это ко мне пришел. На КПП меня ждала … Ольга Олеговна. Я даже оторопел на секунду. Чтобы она пришла вот так на КПП, представляется мне совершенно невероятным.
– Здравствуйте, Ольга Олеговна, – чинно поздоровался я. – Рад вас видеть.
Здесь я даже не соврал. Мы вошли в комнату посетителей, где меньше посторонних глаз.
– Привет, – поздоровалась она и, помолчав, добавила: – Толик, давай отбросим эти обычные, ни к чему не обязывающие приличия. И все вступления и отступления тоже.
– Согласен, – не понимая, куда клонит Ольга, согласился я, – думаю, мы действительно можем обойтись без лишних отступлений.
– Присаживайся, – присела Ольга Олеговна. – У меня в субботу свадьба.
– Поздравляю! И за кого выходите? – без тени удивления в голосе спросил я. – Кто, так сказать, этот счастливчик?
– Подумать только, какая учтивость, – рассмеялась Ольга, впрочем, смех вышел невеселым. – За нашего курсанта со второго курса. Только ты его вряд ли знаешь.
– А зачем спешишь? – вкрадчиво спрашиваю я.
– Мне уже двадцать два, пора уже замуж. Тебе неинтересно слушать? Ты меня замуж не зовешь, а он просит.
Она сделала паузу и с надеждой смотрит на меня. Я так же, молча, отрицательно мотнул головой, отвечая на ее немой вопрос. Как это пишут? Есть время обниматься и время уклоняться от объятий, приблизительно так, да?
– Он не плохой, а ты так ничего и не понял.
– Оль, ты извини, но если ты мне хочешь рассказывать о нем, то я пойду, у меня еще есть дела поважней, – развязно ответил я и встал со стула с намерением уйти. Меня вовсе не огорчило то, что я чего-то там не понял.
– Да, да, конечно, – согласилась она, – я чего к тебе пришла-то!
Интонация голоса у нее была самая, что ни на есть, интригующая. Пока мне действительно не ясно, о чем идет речь.
– Неужели на свадьбу пригласить? – не удержался и, к своему собственному удивлению, съязвил я.
– Вот еще! Обойдешься! Знал бы ты, как мне нравится твой юмор и твой здоровый цинизм! Вот, – она протянула мне сумку, – отметишь мое бракосочетание, пожелаешь мне чего-нибудь хорошего. Заочно, конечно.
Сплошные чудеса, подумал я, отчего-то злясь на себя!
– Непременно, – благородно пообещал я ей. – Что ж, я тебе искренне желаю…
– Не надо, Толик, – положила Ольга свою руку поверх моей. – Просто про себя подумаешь и все. Прощай и будь счастлив, – и она поцеловала меня сначала в щеку, а потом в губы. И убежала, бросив прощальный взгляд.
Я испытал легкий укол совести, провожая взглядом уходящую Ольгу Олеговну. Курсанты, несущие наряд по КПП-1, провожали ее удивленными взглядами, потом уставились на меня. Выйдя из здания КПП, я прямо через плац направился к нашей казарме. Уже в роте я заглянул в принесенную ей сумку.
– Что там у нас? – заглянули через плечи Гордеев и Рубаха. – Ого! Живем!
В сумке было шесть бутылок шампанского и апельсины. Если бы меня с этим добром остановили, то можно было бы и из училища запросто вылететь.
– Откуда такая роскошь? Есть женщины в русских селеньях?
От обсуждения этой темы я уклонился и храню молчание.
– А! Я понял! Сержанты третьего взвода пьют только шампанское? Неплохой вкус! Живем! Мы тут тоже кое-что подкупили.
Подкупили ребята фирменных училищных булочек с орехами, повидлом и сахарной пудрой, молока и коржиков.
– Да, теперь жить определенно можно, – согласился я.
– Толик, тут вот какое дело, – насупился Рубаха, – мы разговаривали с пацанами из тридцать второй роты. Ты, похоже, поторопился, заверив ротного, что мы до утра все табуреты выкрасим.
– Что так? – с недоумением посмотрел я на ребят.
– Соседи вшестером сто одиннадцать табуретов красили три дня. А нас трое, а табуретов сто двадцать!
– А вы уже решили, что эта задача непосильная? Справимся! Кисти достали?
– Да. И газеты тоже. Сейчас расстелем газеты, расставим табуреты и будем ужинать, а потом примемся за табуреты.
Ужин выдался на славу. Я даже выпил стакан шампанского – первое в моей жизни спиртное. Пока я держал стакан с налитым шампанским, Рубаха спросил:
– Толик, ты о чем все время думаешь?
– Да так, – неопределенно ответил я. Не стану же я ему на самом деле рассказывать, что в эту самую минуту я думаю об Ольге Олеговне? Что ж, Оленька, счастья тебе! За тебя, милая! Пусть у тебя все будет хорошо!
Я выпил только стакан шампанского, а пацаны по полторы бутылки, и все равно оставалось еще три бутылки. Голоса у нас стали более громкими, мы часто смеялись и привлекли внимание залетчиков тридцать второй роты.
– О, да здесь полным ходом идет застолье! – завистливо говорят они. – Примите нас на ваш праздник?
– Отработаете? – на правах хозяина, все-таки выпивка моя, спрашиваю я.
– А как же иначе? – клятвенно обещают они.
Вместе мы выпили и съели все, что было, а потом дружно принялись красить табуреты. Закончили к пяти утра! Я даже успел поспать два часа, а потом встал, побрился, помылся, заправил все кровати во взводе, натер полы «машкой», чтобы придраться было не к чему, и стал терпеливо ждать ротного.
Я ждал на подоконнике и с тоской понимал, что на поезд я уже не успеваю. Тридцать минут до отправления поезда, а ротного все нет. Вот поезд уже тронулся, вот поезд уже тридцать минут в пути, а ротного все нет. Он пересек КПП вразвалочку без пяти минут девять.
– Ну что, разгильдяи, успели? – насмешливо спросил он, войдя в роту.
– Так точно, – вяло ответил я, а Гордеев и Рубаха еще лежат в койках, так как спешить им некуда, поскольку их поезда идут ближе к вечеру.
– Не может быть? Ну-ка, покажи.… А во сколько у тебя поезд?
– Мой поезд уже к Джанкою подъезжает.
– Ну, извини, Иванов, не злись, – замялся ротный, так как его охватило чувство вины. – Я ведь был уверен, что вы не успеете. Этого просто не может быть, – примирительно сказал ротный и придирчиво осмотрел табуреты. – Все в канцелярию за отпускными билетами.
Ротный, впечатленный увиденным, вышел из роты.
– Поднимайтесь, сони, – позвал я. – Отпускные билеты дают. Еще немного терпения, и мы в отпуске!
– Ты иди, а мне спешить нечего, – потянулся сладко Рубаха, – у меня поезд только после обеда.
Я поднялся и получил отпускной билет, а когда вернулся в роту, то застал там хозяйничающего комбата.
– Так, а ну-ка все, кто есть в тридцать второй и тридцать третьей ротах – строиться на взлетке. Я вам работу нашел, за сутки сделаете, и завтра поедете домой! Где ваш командир роты? – сухо спросил комбат.
– В канцелярии, – грустно доложил Рубаха.
Гордеев тот просто раскрыл от изумления рот. Что и говорить, появление комбата стало крайне неприятным сюрпризом и резко изменило радужные планы. Комбат направился к нашему командиру роты.
– Иванов, ни пуха тебе, ни пера, – завистливо сказал мне Рубаха.
Я схватил вещи и через тридцать вторую выбежал из казармы, потом обошел ее, чтобы не через плац, чтобы меня не отозвали, и возле столовой, через КПП и на рынок. Проскочив рынок и заскочив в троллейбус, я перевел дух. Ну, теперь не догонят! Вот вам! Я в отпуске!