Чужой крест

Глава 1.
 Обмануть автомат с газировкой – дело нехитрое, если иметь достаточно трехкопеечных монет. 
Надо только, чтобы не увидели взрослые.
Всем известно, что автомат сначала наливает в стакан сироп, а уже потом – воду. Поэтому нужно бросить в щель три копейки, подставить стакан, и едва газировка начнет литься – почти тотчас его отдернуть. Процедуру повторить столько раз, сколько есть в запасе монет – если вы, конечно, любитель сладкого. Потому что напиток получится такой, от которого – по краткому выражению Сережки Шуваткина – «слипнется».
Но если рядом оказываются взрослые – они, как правило, начинают ругаться. Во–первых, потому что ты задерживаешь очередь. Во–вторых, расход простой газировки, которая бестолку сливается в автомат, им кажется ужасным расточительством.
А может, они просто боятся, что им не хватит сиропа.
Катя строила планы на день, с той самой минуты как проснулась. А вставала она так рано, что в комнате еще царили сумерки, хотя начался первый месяц лета. Если бы она была Татьяной Лариной, то зажгла бы свечу и отправилась на балкон – «предупреждать зари восход».
Но вместо няни у Кати – бабушка, и будить ее так рано – Боже упаси. Оставалось тихонько лежать и думать, вернее придумывать, чем будет наполнен день.
Эти блаженные первые дни июня, когда так остро ощущается счастье – освобожденья от школы! Когда нет еще привычке к свободе, но точно карусель тебя подхватила и несет – можно успеть и одно, и другое, и третье – и на все хватит времени.
В школе им выдали абонементы в кино. Отпечатанный в типографии, вдвое сложенный листочек, а в него вклеены билеты – десять штук, по десять копеек. Всего – рубль. Хотя деньги сдавали все желающие – абонементы Нина Васильевна сначала раздала отличникам, в последний день занятий, вместе с Почетными грамотами. Будто кино тоже было – наградой за хорошую учебу.
Катя как раз отличница. Иначе и быть не могло, потому что с ней все уроки делает дедушка. И не отпустит ее от письменного стола, пока домашние работы не будут сделаны, и не просто так, а всё переписано без единой помарки.
Не у всех одноклассников Кати есть дедушки, у многих они не вернулись с войны. Зато у Кати почти нет родителей. То есть на самом деле они есть, и ничуть дочку не бросили, и очень ее любят. Просто они живут в другом городе, где – как говорит бабушка – «один химический завод стоит на другом химическом заводе». На одном из таких предприятий папа с мамой и работают. Катина старшая сестра – Наташа, еще ничего, держится. А Катя, когда родилась – сразу стала болеть.
Врачи сказали – климат неподходящий и химическое загрязнение.
Катю отдали на воспитание дедушке с бабушкой в маленький, почти курортный городок. Родители сюда приехать пока не могут. Они все от завода получили – и квартиру, и дачу.  Мама дачу любит, как она говорит «всеми фибрами души». Непонятно, что такое «фибры», но мама бегает на дачу даже в обеденный перерыв, потому что участки земли всем дали рядом с заводом, и за обеденный перерыв вполне можно сгонять туда и обратно, и даже полить помидоры.
У мамы там все цветет и колосится, и когда Катя была маленькая, она один раз не выдержала и спросила:
– Ты эту дачу любишь больше меня? Ты из–за нее ко мне не приезжаешь?
Мама тогда посадила дочку на колени, и стала объяснять, сама чуть не плача.  Они все тоже очень скучают по Кате – и папа, и Наташа, и она сама. Просто они ждут, когда Катя подрастет, и перестанет так часто болеть.
Тогда они ее заберут и будут жить все вместе.
– Знаешь, детские болезни «перерастают».
–И у меня так будет?
–И у тебя.
А у дедушки с бабушкой, хотя они тоже во внучке души не чают – все строго. Режим – почти как в санатории, когда утром тебе дают манную кашу, а после обеда укладывают спать. Но воздух тут чистый. Три парка рядом. А четвертый – самый желанный, с аттракционами  – чуть подальше.
Катя вспомнила про него, потому что собиралась «завеяться» туда с подружкой Ленкой. Только за Ленкой надо зайти ни раньше и не позже, чем она закончит делать порученные ей домашние дела. Зайти – и тотчас увести, потому что на Ленку – «спрос». Ее жаждут забрать к себе на весь день другие «девочки из хороших семей».  Им скучно жить правильной жизнью. А с Ленкой – весело, она постоянно придумывает какие–нибудь развлечения. Но она такая – кто зайдет за ней первым – с тем она и пойдет.
Мама у Ленки – уборщица, и считается, что за девочкой присматривает бабушка, которой сто лет в обед. И это не образное выражение. Бабушке уже даже больше, ей сто первый год идет. Катя не знает другого такого же старого человека. Бабушка – сухонькая, тихая, ходит по дому в белом платочке. А Ленка только и ждет минуты, когда наведет чистоту в доме, и можно будет улизнуть на целый день. От бабушки и от тишины.
Летом Катя провожает подружку домой в девятом часу вечера, когда уже солнце садится.  Вместе – всё веселее делать, даже есть манную кашу. У них обеих – есть старшие сестры, у Кати – Наташа, у Ленки – Зоя. Но там и там большая разница в возрасте, и сестры эти девочкам отнюдь не подружки.
Катя вздыхает. Лежать в постели надоело. Хочется улизнуть хотя бы в сад.
Когда дедушка с бабушкой после войны приехали в эти края, городок только строился. И семье быстро дали жилье – половину коттеджа. Тут и мама выросла, в этом доме. А теперь здесь растет Катя.
Она еще не воспринимает сад, как место труда, хотя бабушка и выделила ей грядку, а мама привезла саженцы:
– Будут твои… твоя вишня, смородина «Аэлита», сирень…
Нет, пока для Кати – сад – это мир, полный чудес, и всё в этом раю знаешь – и на взгляд, и на ощупь, и на вкус. Сравниваешь янтарный «клей» на вишне и сливе – какой вкуснее. Веришь, что в старом сарае живет – скелет (ничего страшнее скелета Катя не знает, для нее он – по степени ужаса затмевает даже рассказы Гоголя), и по ночам выходит оттуда, так что задерживаться тут после наступления темноты – никак нельзя.
Лучше всего в саду – в мае. Когда белая пена черемух, невесомые, точно бумажные цветы вишни – густыми шапками, а у яблонь другие лепестки – точно шелковые. И во всем этом великолепии стоят алые чаши тюльпанов. Только выбежать в сад нужно на заре, чтобы застать всю эту красоту. Потому что чуть позже бабушка срежет тюльпаны – пока они не раскрылись, и отнесет их в магазин «Природа». Пенсия у бабушки маленькая – сорок шесть рублей, и летом она продает цветы, а зимой – свое вязанье, чтобы иметь карманные деньги.
Бабушка ничуть не скопидомка, просто ее пенсия и дедушкина – уходят на жизнь, а со «своих денег» она может купить всем хоть маленькие, но подарки.
Но тюльпанов Кате жалко. Она мечтает, что когда–то – кто–то– подарит ей вот такой огромный букет. Алые тюльпаны не уступают алым парусам Грэя. Даже лучше – Катя обожает этот горьковатый свежий чистый запах цветов.
Теперь вишни давно уже отцвели, и скоро поспеют ягоды. Пока же Катя безропотно выполняет свои обязанности– иначе ей тоже не видеть прогулки, как и Ленке.
Катя застилает кровати, расправляет пикейные покрывала, чтобы ни единой складочки. Подушки ставит одну на другую и убирает их тончайшими накидушками, похожими на фату у невесты. Если не стараться, бабушка заставит переделывать, скажет: «Как для Ги т лера постелила». Это у нее такая присказка.
Иногда на только что застеленную кровать приходит бабушкин кот Васька. Полосатый, толстый, с мрачным характером. Бабушка говорит – у него такой нрав потому, что в детстве ему прищемили хвост. И он навсегда на всех обиделся. Васькиного детства Катя не помнит. Но не помнит и того, чтобы кот когда–нибудь играл.
Так что, если не приходит Ленка – играть Кате совершенно не с кем. А Ваську бабушка лишний раз трогать не велит.
– Закрой дверь, кот спит!
Наверное, боится, что Катя задушит его в объятиях.
Накрыть стол к завтраку, потом унести посуду – это тоже Катина работа. В маленькой кухоньке они бы все не поместились, поэтому за столом семья собирается к гостиной, в дедушкиной «вотчине», там, где стоит его телевизор, его диван, а над ним висит охотничье ру жье. Дедушка когда–то охотился, чему бабушка была ярой противницей.
– Идти в лес, чтобы уб ить маленькую птичку…. Я не буду ее готовить. По хо рони ее в саду…
Ру жье было продано, и из «ору жия» на ковре висит лишь детский  Ка тин «автомат», который подмигивает красным глазком и трещит, когда в нем есть батарейка. Катя давно уже выросла из таких игр, но в семье бережно хранят все, что связано с ее детством.
После завтрака бабушка выносит на веранду подушки – чтобы после зимы погрелись на солнце. Вечером спать будет – чистое блаженством, подушки еще теплые от солнца, вобравшие в себя все запахи лета… Так и замой, белье, высохшее на улице, на ветру пахнет морозной свежестью.
Катя торопливо подметает террасу.  И наконец слышит:
– Ну, беги к своей подружке… Обедать приходите обе.
Кате даже не надо просить наличность – сегодня она богата. Уж давно было решено, что с началом каникул она откроет свою копилку. Копилка редкая, немецкая. Железный ящичек, сверху, как и положено – прорезь для монет, а сбоку дверца с ключиком.
Копилка чудом уцелела в пожаре. В прошлом году Катя с Ленкой придумали свою волшебную страну, и часами говорили о ней, устроив дом под высокой бабушкиной кроватью. Притащили туда диванные подушки, завесили свой «дом» со всех сторон. А копилка была у них то «лампой» – в прорезь для монет они вставляли свечи для юбилейного торта. То «печкой» – свечу укрепляли внутри, крышка раскалялась, и они подсушивали на ней хлеб. И догулялись до маленького «карманного» пожара  – и изрядной выволочки от бабушки.
Катя открывает дверку, выгребает две горсточки монет.
На них можно купить – весь день, с аттракционами, ветром в лицо, медовой газировкой, и булочками по десять копеек, когда вечером так отчаянно хочется есть, а открыт только хлебный магазин, все прочие – закрылись.
Глава 2
Летом стены дома точно раздвигаются, весь маленький город становится большим домом, а для детей – местом для игры.
В каждом парке есть у девчонок свой обжитый уголок. Например, в том, что возле городской больницы, они знают отличную лавочку, почти полностью скрытую от посторонних глаз кустами разросшейся сирени. Большинство прохожих о ее существовании даже не догадываются. Катя и Ленка сидят тут подолгу, а гипсовые статуи на постаментах – гимнастка и юноша с футбольным мячом, воспринимаются ими уже почти как молчаливые друзья.
Позади «утреннее» кино, по абонементу.  Девочки смотрели его в «голубом» зале. В городском кинотеатре зала два – «розовый», стены там выкрашены в нежный цвет, а бархатный занавес и кожаные кресла – пурпурные. И «голубой», где небесные стены, и занавес – темно–синий. Девочки их постоянно «делят» между собой, «занимают» – кому какой. Катя неизменно выбирает голубой, и Ленка ей уступает. Так они «делят» всё, даже картинки в бабушкиной «Кулинарии». Книга огромная, тяжелая, в коричневом переплете, название – золотыми буквами. А самое лучшее – цветные фотографии невиданных блюд, которых девочки никогда не пробовали, и вряд ли им суждено будет даже увидеть их наяву.
Вот осетр а блюде, похожий на рыбу из сказочных мультфильмов, ему бы и корона золотая пошла. Вот какое–то «парфэ» – высокая башня сливочного оттенка, украшенная шоколадом, печеньем и живыми розами. Вот торт, посреди которого возвышается ананас. Так написано. Каков ананас на вкус, каковы бананы или инжир – приходится спрашивать у взрослых.
–Банан – он как… крем, – подбирает ответ бабушка, – А инжир, он такой сладкий, что вы ничего слаще и не пробовали.
…Так вот, в «голубом» зале девочки смотрели «Похищение «Савойи», и восхитил даже не сам сюжет, а то, как ловко девочка Таня «раскрутила» этого красивого мальчика признаться ей в любви. Невинно так спросила, словно между делом:
– Как будет по–французски «Я тебя люблю»?
И когда он ответил – о, этот ее снисходительный взгляд:
– Вот ты и влюбился.
–В кого? – опешил он.
– В меня.
Сами девочки не помнят времени, когда они не были бы в кого–нибудь влюблены. Хоть в героя фильма, хоть в «отпетого хулигана»  Сережку Шуваткина из их же класса.
Уже позади «строгий» обед. Это для Ленки он строгий, потому что у нее дома едят, когда проголодаются. Просто открывают холодильник, наливают себе молока, или ставят разогреваться кастрюльку с супом. А у Кати – всегда все по правилам, у каждого свое место за столом, свои привычные приборы. Уже свое место за этим чужим столом есть и у Ленки.
В большой комнате, где семья обедает – прохладно. Окно выходит на север, и сюда никогда не заглядывает солнце.
– Даже летом тут как в склепе, – сердится дедушка.
Он худенький и всегда мерзнет. Даже летом, если долго сидит в своем любимом кресле и читает газеты, сует ноги в валенки. И не снимает жилет – синий, с белым узором, который ему связала бабушка.
После обеда у стариков «тихий час», а девочки шепчутся в дальней комнате. Они уже давно не удивляются тому, что темы для разговоров у них не иссякают, хотя они проводят вместе целые дни.
Наконец, их вновь отпускают гулять, теперь уже до темноты. Но в последний момент, когда девчонки готовы уже распахнуть калитку, молоденькая соседка приводит дочку Аню и просит присмотреть за ней.
– Вы в парк? Возьмите ее с собой… Она так любит с вами…
Просьба никого не удивляет. Значит, на вечер у соседки свои планы, и Аня будет ее стеснять. Здесь все знают друг о друге все. Жизнь – как постиранное белье, что сушится на веревках в садах и на террасах, на всеобщем обозрении.
Та же соседка, возвращаясь вечерами домой, и увидев на лавочке ребят из соседних коттеджей, достанет из сумки только что купленный еще теплый хлеб – и протянет, мол, отламывайте себе. И нет ничего вкуснее того черного круглого хлеба – такого мягкого, с такой хрустящей корочкой…
И за Аней девчонки присмотрят без вопросов. Соседка Оля никогда не ругается, даже если дочка нечаянно, в пылу игры, разобьет коленку или порвет платье. Один раз только рассердилась Оля, когда девочки все втроем постригли ее болонку. Редкая, модная порода, Оля купила белоснежного щенка, а девочки его пожалели – длинные прядки шерсти закрывали щенку глаза.
– Бедненький… Он же ничего не видит
Притащили втихую ножницы и аккуратно выстригли шерстку на мордочке.
Вот тогда им влетело – Оля чуть не плакала. Но сейчас она без вопросов вручает им Аню. Малышка согласна идти со старшими куда угодно. Хоть в соседний двор, где по вечерам всегда собирается много ребят. Бьют мячом о стену дома, то хлопая в ладоши  перед тем как поймать, то давая мячу удариться о землю, и уж потом ловя его в руки. А можно пойти в переулок, забраться под перевернутую, стоящую на опорах лодку соседа, и, сидя там, как в домике, рассказывать страшные истории.
Но то, что предлагают девчонки, гораздо, гораздо лучше. Аня чуть не взвизгивает от восторга. Ее возьмут в тот парк, где аттракционы.  И кроме них, сколько там еще интересного!
Хотя бы фонтан с огромной чашей – настоящий пруд, только по щиколотку. Вода там теплая, какого–то янтарного цвета. Летом дети не вылезают оттуда – шлепают по воде, а веселее всего – залезть на бронзового орла, что сидит на утесе в самом центре фонтана. Обнять гордую птицу, и пусть струйки воды щекочут тебе лицо.
Аню катают на детской карусели, где по деревянному кругу парами движутся лошадки и олени. Аня выбирает расписного оленя. Круг за кругом она проезжает мимо старших подруг, и они машут ей. Но есть условие. Потом, когда Аня накатается, она не будет проситься с девочками на аттракционы для старших – на «Лодочки» или «Ветерок».
Если честно, ей и не хочется. Ей, маленькой, даже со стороны смотреть страшно – как взлетают на длинных цепях креслица на «Ветерке», если бы не цепи, они бы вообще, наверное, унеслись в небо. А «Лодочки» раньше были такими, что парни рисковали раскачаться и описать круг на железном суденышке. Но потом поставили некие «ограничители», и теперь высоко взлетать можно, но перевернуться уже нельзя.
И все равно, когда девочки начинают раскачивать качели, поочередно приседая – то одна, то другая, Аня от волнения открывает рот. Лодочка – как на высоких волнах, ветер раздувает пестрые юбки девчонок. Кате и Ленке не страшно – они смеются, но ведь стоит только на миг отцепить руки….Нет, раскачиваются всё выше, и косы, заплетенные «корзиночкой», уже, кажется, взмывают над облаками…
Ужин получается импровизированный. Можно было бы купить мороженое, но Кате его запрещают есть холодным. Если дедушка с бабушкой и берут для нее мороженое, то дают ему растаять в чашке. Вафли размокают в чашке и выходит совсем невкусно. Но Катя часто и легко заболевает, как бабушка говорит – «стоит ветерку пахнУть»….И подружки проявляют солидарность. Булки и газировка с двойной порцией сиропа– тоже совсем неплохо.
В половине девятого в том же парке начинают показывать кино. Рядами стоят деревянные скамейки, а перед ними – сцена. Днем, когда никого нет, девочки не раз забирались за кулисы. И хотя кто–то время от времени использует это место, как уборную, тут всё равно совершенно по–особенному чувствуешь себя. Можно представить, что ты – актриса, что там в зале – публика, и все тебя ждут, и вот–вот ты шагнешь из этих кулис– на сцену. И на тебе платье до полу, сверкающее огоньками, как пена «Раса», которую бабушка напускает в ванну, когда Катя купается…
Кино привозят каждый день новое. Чаще всего – советские фильмы, но мелькают и иностранные. Девочки уже посмотрели «Посвящается Стелле», «Генералы песчаных карьеров», «Вокруг света за восемьдесят дней»… Праздник был, когда привезли «Зорро». Что тогда творилось у кассы! Приходилось чуть ли не драться с мальчишками, чтобы успеть купить билет, хотя бы с краю, хотя бы в первом ряду….А несколько мальчишек, которым билетов так и не досталось, взобрались на дерево, и смотрели на приключения Зорро оттуда…
Ленка, забрав оставшуюся у девочек наличность, спешит к кассе, Она шустрая, не даст кому–то себя обойти, пролезть без очереди. Аня увязывается за ней, и Катя на какое–то время остается одна.
И вдруг происходит то, чего быть не может. Катя видит, что к ней идет парень, именно к ней – с букетом цветов. Он улыбается, и еще издали протягивает ей белые пионы.
– Это тебе…
Катя знает этого парня. Он живет в соседнем дворе. У него немецкая овчарка, мечта всех мальчишек. Он ярок какой–то восточной чернотой, и этот чисто черный цвет смотрится даже правильно. И эти удивительные ресницы, девушки бы сказали – «на полщеки». А глаза светлые, и хочется рассмотреть что там, в их глубине, и страшно, как будто заглядываешь в бездну…
Катя знает, что у него совершенно не подходящее к этому южному облику имя – Алексей. И еще она думала, что до сегодняшнего дня Алексей а знал о ее существовании.
Она опускает лицо в белые шелковые душистые лепестки пионов, и не видит, как он отходит. И не слышит, как девушка, с которой Алексей пришел в парк, спрашивает его:
– Зачем ты отдал ей мои цветы?
– Тебе же они не понравились, ты сказала, что любишь только розы…
– И ты сразу вспылил? Просто, чтобы сделать мне назло?
Вернувшаяся Ленка ахает, но Катя не поднимает лицо, потому что прохладные цветы не могут охладить ее пылающих щек.
Глава 3
В августе матери дали путевку на турбазу. Н троих, и сразу понятно было, что поедут бабушка и внучки. Пожить в домиках в лесу. Подышать сосновым воздухом. Сама мать не могла выбраться – дача, ненаглядные помидоры.
Машины в семье отродясь не было, и даже не имелось мечты ее когда–нибудь купить. Деньги, когда удавалось скопить немного, кроме самого насущного, шли на одежду, на то, чтобы немного преобразить к лучшему дом, и время от времени – на поездки к морю. Кате это было необходимо. И родители, и дедушка с бабушкой свято верили в целебную силу курортов, и хотя морю пока не удавалось вернуть девочке здоровье, но рано или поздно у него это получится.
Но в этом году с дальней поездкой не вышло, поэтому – турбаза, до которой добирались они на пригородном автобусе, а потом долго шли с сумками по лесной дороге.
Ощущенье беззаботного лета, теплого, пахнущего соснами – волной омывало их с той минуты, когда они сходили с автобуса. Эти шишки под ногами – хоть Катя и считала себя уже вполне взрослой – до сих пор веселили сердце, напоминанием о зимнем празднике, когда ёлка входила в дом полноправной хозяйкой, волшебницей, вершительницей чудес. А там, далеко, в конце дороги, уже переливалась солнечными блестками Волга.
На турбазе гостей размещали в полутемных каютах дебаркадера, или в немудреных фанерных домиках, расписанных сюжетами сказок. Всего и помещалось в них, что три узкие кровати. Бабушке не нравилась даже не сама скромность обстановки, а то, что в домиках неизменно стояла духота – почти с самого раннего утра, с того часа, как всходило солнце.
Катю же в первые дни всё веселило здесь. Утром они умывались на улице, у череды рукомойников, по примеру старшей сестры Катя долго плескала холодной водой в лицо, до тех пор, пока оно не начинало гореть.
Неизменный, всегда один и тот же завтрак в столовой–стекляшке. Манная каша, яйцо, сваренное вкрутую, кубик масла на подсохшем хлебе, и теплый чуть сладкий чай. А потом они были до обеда предоставлены самим себе – Волга, пляж, огненные ладони солнца на плечах – хоть бабушка и предостерегала, просила не усердствовать, но девочки мигом обгорели, и уже искали на турбазе уголок, где можно посидеть на ветерке и в тени…
На свежем воздухе голод просыпался лютый, и так трудно было дотерпеть от завтрака до обеда, а от обеда – до ужина. Подниматься в город, в магазины в такую жару не хотелось никому, а на самой турбазе только и было, что кафе «Мельница», где продавали пиво и какие–то крепкие напитки, расставленные на витрине бутылки ни раз не привлекли Катю рассмотреть этикетки. А для детей только и было, что сухие песочные коржики в виде солнышка, и лимонад «Буратино». «Втридорога» – говорила бабушка, и деньги на кафе давала редко. И все же зайти в прохладную даже в самый знойный день «Мельницу», вдохнуть вкусный запах дерева, да и все вокруг тут было как в сказке, эти длинные лавки, столы им под стать, маленькие низкие окна, кованые светильники под потолком… И за стойкой здесь могла бы стоять не эта полная тетка, а какой–нибудь гном, леший, кикимора…
А откроешь дверь на улицу, заблестят на солнце крупинки сахара на коржике, омоет вновь жаром летнего дня, и поплывет над турбазой – в бесконечный уже раз – песня Аллы Пугачевой
Лето звездное будь со мной….
Вечерний час, час звезд – лучший здесь. Отступает зной, но еще теплы плитки на дорожках. Пахнет соснами, земляникой и водой. Над темной Волгой – россыпь ярких бус – огни ГЭС, огни на проплывающих теплоходах.
А если отойти туда, где не мешают фонари турбазы, то увидишь небо полное звезд, которое светится точно само по себе. Эта россыпь бриллиантовых искр, эта бесконечная глубина…
На турбазе – дискотека до позднего часа. Столовая закрыта до завтра, но перед дверью повара выставляют столик, на котором густо стоят стаканы с кефиром. Кефирный час…
Друзей здесь Катя себе не завела, в этот заезд нет ее ровесников, либо совсем малышня, либо ребята постарше, они в сторону Кати и не смотрят. Только и остается, что – книги.  И уже хочется обратно в город, в прохладный старый дом. Хоть там и нет поблизости пляжа и реки, зато есть Ленка и другие девчонки, есть множество любимых уголков, и нет забора турбазы, за который бабушка запрещает выходить.
В нескончаемом безделье, Катя чувствует себя так, будто бесцельно растрачивает что–то очень дорогое. Есть ребята, у которых с детства предопределен путь. Например те, что учатся в спортивной школе. Или в балетной. У них каждый день на счету – они идут к мастерству, они растут вдвойне – вытягиваются, как велит природа, и в то же время раскрывают в себе то, чем эта природа их одарила.
Катя когда–то тоже хотела жить такой жизнью. И бабушка дважды записывала ее в школу искусств. Один раз – на хореографическое отделение, другой раз – «на музыку», играть на фортепиано. Это звучало торжественнее, чем пианино. Кате еще нравился аккордеон – он тоже с клавишами, но так красиво переливается синим, зеленым или малиновым перламутром. Но бабушка воспротивилась, сказала, что «гармошка – это для парней». Но ни на «танцы», ни на «музыку» Катя не проходила долго – она снова и снова заболевала. По несколько раз в год ее клали в больницу «на горе» – трехэтажное здание детского стационара стояло на склоне горы, на границе с лесом. Выписывали не раньше, чем через несколько недель – Катя безнадежно отставала от сверстниц из «музыкалки», и бабушка забирала ее из школы. И снова были вечера в тишине дома, наедине с дедушкиной библиотекой.
А сейчас уже Катя сама с надеждой поглядывала на бабушку. Может, той прискучит здесь – в жаре и духоте, и она соберется уехать пораньше?  Но потом Наташа сказала:
– Ты знаешь, за столовой родились щенки. Здесь много маленьких детей. Жалко, если псёнышей будут таскать, замучают…
Катя пошла посмотреть. У одной из поварих была собака – черная пуделица, женщина привезла ее с собой. Особенно приглядывать за питомицей хозяйке было некогда, и Леди предавалась вольной жизни вместе с другими сородичами, которые всегда паслись возле пищеблока. Щенки получились смешные – лохматые, несуразные.
– Утопить, что ли? – размышляла повариха, – Ну кто их возьмет – таких….
– Бабушка, – взмолилась Катя, – С нее станется, она и вправду утопит. Давай заберем…Спасем…
– Всех?
– Конечно, нет – Катя б и всех спасла, но знала, что ей этого ни за что не позволят, – Но одного хотя бы…
– Но нас не оставят здесь с собакой, повариха – иное дело, она тут своя. А гостям запрещено отдыхать с живностью.
– А мы уедем, – подсказывала Катя.
В конце концов, был достигнут компромисс. Бабушка с Катей вернутся в город, а на турбазу к Наташе на оставшиеся дни приедут родители.
Не мудря долго щенка назвали Чернышом. К концу осени он вырос в нескладного подростка, но пуделя все же напоминал. 
Катя ненавидела эту пору – конец октября и бесконечный ноябрь, снег и дождь, дождь и снег. Темнеет так рано, не успеешь прийти из школы, пообедать – а на дворе уже сумерки. Нужно садиться за уроки. Кроме школы Катю старались из дома не выпускать (опять заболеет), и она часами боролась с математикой, которая ей никак не давалась, но которую нужно было одолеть. Дедушка и представить себе не мог, что Катя вдруг не выйдет по итогам четверти отличницей. Воспитанная в этом строгом доме, она так и жила в «страхе Божьем» и не осмеливалась прекословить.
Черныш был единственной отрадой. И, хотя жить ему полагалось в будке, Катя все же находила возможность провести собаку в «детскую». Она садилась рядом с псом на ковер, обнимала Черныша за шею, и говорила с ним как с человеком.
В один из серых безрадостных ноябрьских дней, после второго урока, к Кате подошла Люба Захарова:
– Послушай, ты не дашь нам свою собаку?
Вопрос был настолько неожиданным, что Катя не поняла:
– Ты хочешь, чтобы я тебе подарила Черныша? Конечно, нет…
Но оказалось – дело совсем в другом. Люба как раз ходила в школу искусств. На театральное отделение.
– Мы будем ставить к Новому году «Рыжую девочку с зеленым бантом». Там должен быть черный пудель. А твой пес он… почти…
Катя растерялась. Сказку про фею Рыжика она знала, и вещь эта ей нравилась.
– Рыжика буду играть я, – продолжала Люба, – А заколдованного Мальчика – знаешь кто?
– Мой Черныш?
– Алексей Туманов из десятого класса. Ну тот, черноволосый…Понимаешь, о ком я говорю? А за собаку не бойся, ты можешь сидеть у нас на репетициях. Что мне еще сказать, чтобы тебя уговорить?
Но для Кати все было уже решено.
Глава 4
Школа искусств – трехэтажное здание с колоннами, величественное в своей парадности – школа фасадом выходила на площадь, а обратной своей стороною – в старый парк, к пруду. Зимой дети разгребали свежевыпавший снежок, протирали ладошкой лед, и появлялась природная « секретка» – под толстым стеклом льда – замершая ряска, пузырьки воздуха, а то и лягушка.
В смеркающемся воздухе горели над прудом окна школы, и тянуло – точно сквозняком – музыкой. Звуки просачивались, струились… Скрипка, фортепиано, гитара…
В самой школе для посвященных царил – труд, а для непосвященных – сказка. Сбегали по парадной лестнице юные балерины с точеными ножками, в сумраке коридоров стены расцветали яркими картинами начинающих художников.
Театральному отделению, студийцам, был отдан главный зал. Сцена – их жизнь, и ребятам предстояло привыкнуть к этой новой жизни. Все здесь – и малыши, и старшие – ходили в черном. Черные водолазки, лосины… Так поставила Марина Юльевна, которая вела отделение. Ничто не должно было отвлекать студийцев от репетиций.
Сама Марина Юльевна, грузная, на сцену старалась не подниматься, командовала из зала. Перед этим она уже поставила «Сказку о Стойком оловянном солдатике». Получилось неожиданно трогательно. На спектакле плакали малыши, и кое кто из мам вытирал слезы.
Как нередко бывает, и на хореографическое отделение, и на театральное поступали чаще девочки. А принцы требовались позарез. И Алексея в свое время заманили сюда хитростью. Умолили помочь в одном из спектаклей – сыграть роль безгласного фонарного столба.
И рассыпались потом в комплиментах – говорили, дескать, и поза, и облик Алексея  – всё создавало нужную атмосферу. И как о решенном говорили о его участии в следующем спектакле, а потом еще и еще…
 Алексею же всегда трудно было отказывать, он  избегал открыто говорить: «Нет». Так, в один год стал он и Кощеем Бессмертным, и Щелкунчиком, и Стойким оловянным солдатиком.
Но, что удивительнее всего – он сам не заметил, как вошел в мир театра, окунулся в него с головой. И Марина Юльевна сказала студийцам, выждав момент, когда Алексея не было рядом, будто по секрету от него, что у него большие способности, и ему нужно непременно идти по этой стезе.
И вот теперь он должен был стать заколдованным Мальчиком.
Катя приводила на репетиции Черныша. Сначала ей, а потом и Марине Юльевне пришлось объяснять строгой женщине, сидевшей на вахте (в школе искусств даже на вахте сидели не старушки, в настоящие дамы) – что собака – это не прихоть, и не крамола  (подумать только – пёс по дворце). Это можно сказать – четвероногий артист.
Студийцы сразу начали обниматься с Чернышом, сюсюкать с ним. Алексей же подошел, присел на корточки, протянул руку, будто не сомневаясь, что пёс в ответ подаст – лапу.
– Ну что, друг, давай знакомиться. Ведь я – это ты, а ты – это я.
С Катей Алексей говорил приветливо, но совершенно не вспомнил ее и ей вдруг стало очень больно.
Боль эта гнездилась где–то в сердце, не физическая, но вместе с тем явная, как будто ломило зуб. Очень странное ощущение овладело девочкой – счастье от того, что Алексей рядом, от его присутствия, и боль от того, что на собаку он обращал больше внимания, чем на нее
В Алексея были влюблены другие девчонки, и даже при этой общей их безликости – все ходили в черном, у них было больше шансов понравиться ему, потому что они были рядом с ним – на сцене.
Люба Захарова играла Фею Рыжика. Она заранее попросила из костюмерной парик. Говорила – для вдохновения. Все уже забыли историю появления этого парика, даже Марина Юльевна, но он был такого кричащего, оранжевого цвета, что превращал сказку в клоунаду. Марина Юльевна сказала, что его заменят, когда будут готовить к сказке – костюмы.
Алексей появлялся на сцене только во второй половине спектакля.
Фея Леса подарила одиноким старикам – младенца, злая Баба Яга превратила ребенка в собаку, а Фея Рыжик пообещала – если кто–нибудь, спустя девять лет, трижды назовет пуделя Мальчиком и поцелует его, пес снова обернется человеком. Но, чтобы он навсегда остался в человеческом облике, нужно добыть Волшебное кольцо. Подобно клубку, сказка неторопливо разматывалась, один сюжетный поворот сменялся другим. Рыжик с трудом добиралась в Заколдованный город, похищала кольцо из–под носа у Скряги, останавливала время, чтобы успеть к нужному сроку…
Победив злое заклятье, обессиленная Рыжик опускалась в снег, Мальчик поднимал ее на руки и нес домой.
Катя могла уйти задолго до этого момента. Сцены с Чернышом шли в начале спектакля. Но она неизменно оставалась, эта сцена – последняя перед финалом,  ее завораживала. Без этой сцены Катя пропустила бы мимо ушей слова Марины Юльевны о том, что Алексей – будущий актер, мастер.
Как он замирал, увидев маленькую фею, лежащей на снегу. Как опускался на одно колено, как протягивал к ней руку, опасаясь коснуться ее даже кончиками пальцев. Жива ли она? И как поднимал он ее потом – точно цветок…
Черныш спал под стулом. Он не проникся духом сказки и собственной ролью. Гораздо больше интересовало его – чем  угостят.
Рядом со школой искусств был киоск, и студийцы бегали туда за лакомствами для собаки – сосисками в тесте, котлетами, жареной курицей – не смотря на протесты Кати, каждый старался сунуть Чернышу кусочек. Все очень вредное он поглощал с особенным удовольствием, как ребенок.
Репетиция заканчивалась, в зале тушили свет, студийцы торопились вниз, в свой класс, переодеваться. Уж ночной сторож готов был запереть школу,  и остаться один, на всю ночь – в этом дворце, с гулкими сводами, парадной лестницей, бархатом занавеса…
Катя знала, что им с Алексеем по пути. Но ни разу он не предложил проводить ее. Даже случайно не оказался рядом. И с чего бы? У нее была надежная защита – пес на поводке. Алексей же и девочки возвращались небольшою веселой толпой, и Катя замедляла шаг, чтобы пропустить их.
Дорога лежала через парк. Уже в ноябре ударили морозы, а в декабре они стали совершенно лютыми, инфернальными. Через пару минут на воздухе – пальцы казались стеклянными, заденешь за что–нибудь и сломаются. Катя переставала чувствовать пальцы даже в варежках. Шарф был надвинут по самые глаза, и все равно иней тут же выбеливал брови, густо повисал на ресницах.
Но как же чист, кристально чист был этот морозный воздух…Фонари дробились сотнями брызг, сугробы переливались множеством оттенков, пустынный в этот час парк являл собой продолжение сказки.
Об одном жалела Катя –  что фонари заслоняют светом своим – звездное небо. Какие в этот час, в этот мороз, должно быть, звезды – алмазы, да и только.
Она не могла вмешиваться в ход спектакля, это было не ее дело, тут правила Марина Юльевна, а студийцы уподоблялись ее куклам. Черныш значил для сказки больше, чем Катя, и смириться с этим оказалось совершенно невозможным.
И даже в следующем году, замахнись Катя на театральное отделение, ей отказали бы  в приеме, даже заявление не взяли бы – нужный возраст упущен. А если бы даже и случилось чудо, и ее приняли, каков шанс, что Катя получила бы роль о которой мечтала? Не судьба ей – вот так лежать на искусственном снегу и сквозь полу сомкнутые ресницы видеть, как Алексей склоняется над ней…
Нет, она не нужна ему была – ни на сцене, ни вне ее, в жизни.
И тогда она взяла тетрадь – обычную общую тетрадь в переплете оранжевого цвета, как парик у Любы, и села писать.
Вечером, в этот час никто за Катей не следил. Дедушка и бабушка были увлечены – по телевизору показывали французский сериал «Графиня де Монсоро». Дома было собрание сочинений Дюма, вообще собралась большая библиотека. Бабушка говорила знакомым о временах, которых Катя не помнила: «Я восемь лет ходила без зимнего пальто, мы переписывались в КОГИЗе ночами, но покупали книги». Книги теснились на полках по порядку: слева – отечественная литература, справа – зарубежная. Катя к той поре уже перечитала «Мушкетеров» со всеми их продолжениями, но до «Графини» еще не добралась.
Франция, шпаги, благородные дворяне, красавицы и шуты в другое время заворожили бы ее,  но сейчас с ней самой творилась какая–то магия.
Катя писала свою историю, свою сказку…
Первый блин, как известно, комом, но Катя была девочкой начитанной, с богатым воображением, и чувствовала слово, и понимала, что у нее – получается. У нее – которая обычно не могла ничего. На уроках труда она неизменно оказывалась худшей, и ей грозили бы неудовлетворительные отметки, если бы не дедушка. Это он дома мастерил заданные учительницей аппликации, елочные игрушки, «чеканки» из тюбиков зубной пасты. Катя приносила их и сдавала, стесняясь выдавать чужую работу за свою. Учительница, бесспорно, все понимала, но ей важнее было иметь в классе круглую отличницу, чем девочку, у которой в аттестате почти все пятерки, а двойки лишь по труду и пению.
– Ты помолчи, не сбивай нас, – говорила Кате преподавательница музыки, когда класс начинал разучивать новую песню.
Катя привыкла считать себя бездарной во всем, что не касалось наук. Но сейчас под ее рукой рождалась история, и девочка исписывала уже третью тетрадь. Уходя в школу, Катя прятала рукопись, она еще не готова была показать ее кому–нибудь.
Глава 5
После школы мало кто оставался в городе. Примерно треть ребят уходила в ПТУ. Своего училища в городе не было, зато в соседнем имелся выбор. Можно выучиться на каменщика, плотника, штукатура–маляра, или выбрать еще какую–нибудь из множества рабочих профессий. Кому–то из ребят учителя деликатно или не очень намекали в восьмом классе – мол, дружок, ты девятый–десятый не потянешь, готовься забирать документы и подбирай училище.
Но были и другие примеры. Так, Катин класс возили на «профориентацию» в ближайшее училище, показали классы, очень вкусно накормили в тамошней столовой и предложили всем желающим заранее написать заявления о поступлении:
– У вас будет приоритет, директор будет знать, что у вас это осознанное решение…
Одной из тех, кто написал заявление стала Света Морозова – умница и отличница. Учителя ее хором отговаривали, но Света, жившая вдвоем с мамой – трудно, бедно, стояла на своем. В «пэтуре» и стипендия какая–никакая, и куча льгот – питание, проезд, форма… Хоть чуть станет жить полегче. А институт не убежит.
Те ребята, кто хоть немного дружил с математикой – предпочитали местный техникум.  Единственное специальное учебное заведение в их городке. Прелестный двор с березками и клумбами, четырехэтажное кирпичное здание. Каждое утро молодежь курила на крыльце, и мат висел в воздухе – более густой, чем сигаретный дым.
А те, кто рассчитывал на высшее образование, уезжали в областной центр. Там и университет, и десяток институтов. Катя знала, что и ей этого не избежать. Хотя – домашняя девочка – не могла она представить жизнь вне дома, но немыслимо было бы для дедушки с бабушкой, и для родителей, если бы она осталась без вышки.
Про Алексея думала Катя, что выберет он, наверное, институт культуры, а может быть даже медицинский –его родители были врачами.
По выходным, не говоря уж о каникулах, студенты нередко приезжали домой. А там и Катя окончит школу, и тоже поступит в какой–нибудь вуз, наверное, гуманитарный. Они с Алексеем будут жить в одном городе, и, наверное, она найдет повод для встречи.
Но потом кто–то сказал Кате, что Алексей уехал в Москву, держать экзамены в театральный. Там хватает этих институтов и училищ, одно название элитней другого.
И это было все. Понятно, что он уже не вернется. Катя не знала ни одного примера, когда человек, перебравшийся в столицу, вернулся бы назад, в их тишайший, провинциальнейший городок. Если кто–то приезжал, то уже совсем иным. Как легко и непринужденно разговаривали эти москвичи, как хорошо были одеты, как снисходительно относились к местным магазинам и развлечениям, как легко тратили деньги…
И уж совсем без сомнения было, что Алексей встретит там какую–нибудь девушку, и будут – семья и дети. Думая об этом Катя с невольной трезвостью смотрела на себя в зеркало.  Внешность у нее была приятная, но и только. Ничего выдающегося. Катя чувствовала в себе какую–то внутреннюю силу – возможно, то была сила воображения, которому подвластно все.  Но никто ничего не замечал. Никто не приглядывался к ней. Все видели только тихую, аккуратную девочку, отличницу с примерным поведением.
Катя вспоминала тот, зимний спектакль. Марина Юльевна попросила ее выйти из зала во время первой части, чтобы собака не почуяла хозяйку, не стала рваться к ней со сцены. У бедного Черныша и так хватит тревог – полный зал детей и их родителей, фотограф из местной газеты…
А потом за кулисами Кате передали Черныша, и она попросила кого–то из ребят за ним присмотреть, чтобы самой досмотреть спектакль.
Финал. Вот–вот развеются злые чары…Фея Рыжик последним усилием поворачивает волшебное кольцо. С этого мгновения она уже не будет феей, станет обычной девочкой. Но Мальчик больше не превратится в собаку, отныне он – человек. Он поднимает на руки рыжую девочку с зеленым бантом и несет ее к людям, к свету…
Когда все артисты вышли на поклон, дети столпились у сцены, чтобы сфотографироваться с ними. Малышки, занимавшиеся  школе искусств, льнули к Алексею, висли на нем, будто чувствовали что–то. Другие студийцы были просто старшекурсниками театрального отделения, но в нем…в нем, все чувствовали что–то особенное.
Катя вышла на улицу. Летел крупный снег. Косые огромные хлопья. Катя смотрела в черное небо, и снег кружился, мчался ей навстречу. И не было конца этому сонму снежинок. В конце концов, у Кати закружилась голова, и она села прямо в сугроб. Совсем как та фея. Черный пудель одновременно встревоженно и радостно лизал ей лицо, вот только в Мальчика он не превратился.
Катя не сомневалась, что Алексей поступит в свой театральный, пусть даже там будет огромный–преогромный конкурс.
Он поступил.
И, конечно, не вернулся назад. Даже на каникулы, кажется, не приезжал.
В старших классах школы Катя стала ходить в литературное объединение. Там собирались люди разных возрастов. И на каждом занятии кто–нибудь читал свое новое стихотворение или рассказ, а остальные разбирали его «по косточкам». Похвалу можно было услышать очень редко, зато критики – сколько душе угодно. Катя стала писать стихи – специально для литобъединения, чтобы у нее был повод сюда приходить. Она знала, что ее стихи весьма посредственны, и ей было не жалко, когда их ругали.  Что же касается тех самых рукописей, «для себя», они были ей слишком дороги, чтобы вынести их на всеобщий суд. Пожалуй, после строго разбора она вообще не смогла бы взяться за перо, а она только этим и спасалась от той глубокой душевной тоски, которая поселилась в ней.
Катя вставала рано утром, когда весь дом еще спал, уходила в маленькую комнату (там никто не жил, только бабушка днем занималась рукоделием). Тот мир, который видела только она, который развертывался перед ее внутренним взором, подобно кинофильму, становился все ярче, сюжет все больше захватывал ее, приключения героев множились.
Взрослые готовились будить ее в семь, а она давно уже не спала. Начинался очередной будний день – школа, многочисленные обязанности, рутина до самого вечера. Волшебство начиналось, когда она вечером ложилась в постель с книгой, продолжалось в удивительных снах, и на рассвете –в новых главах ее рукописи.
 Литобъединение было попыткой найти единомышленников, но не случилось. Там все писали стихи, и каждый был очень высокого о себе мнения,  Для Кати, которая в ту пору болела «серебряным веком», это казалось смешно. Зная колдовские, завораживающие стихи поэтов начала ХХ века – неужели можно было всерьез считать себя им ровней?
В выпускном классе Катя хотела таки решиться и подать документы в Литературный институт, на отделение прозы. Но взрослые, до этого уважительно относившиеся к ее желаниям, на этот раз дружно воспротивились.
– Ты не представляешь, сколько там человек на одно место. Едут со всей страны. Ты просто потеряешь год. Выбери что–нибудь другое. Любой другой институт…
Позже Катя думала, что риск был минимальный. Творческий конкурс проводился раньше остальных экзаменов и, если бы она не прошла его, то еще успела бы подать документы в другой вуз. Но, видя всеобщее неодобрение, она понимала, что хочет от семьи слишком многого. Если она все–таки настоит на своем, семье придется найти деньги на поездки в Москву. Кто то из домашних обязательно отправится сопровождать Катю – одну ее в первый раз не отпустят. Придется обременять пожилую дальнюю родственницу – у нее они всегда останавливались во время редких поездок в столицу… И все это затем – чтобы почти наверняка – ни с чем вернуться назад.
И Катя уступила.
Экзамены в школе она сдала хорошо, на одни пятерки. А выпускной вечер прошел никак. В город завезли шелк – красивый, итальянский, разных цветов. И почти всем девчонкам сшили платья из этого шелка. Зеленые, синие, розовые. У Кати было – голубое, и голубая лента в волосах.
Последний, праздничный ужин в столовой родной школы, дискотека в «актовом зале»…
А рассвет Катя не пошла встречать. Она рано вставала, и рано ложилась, и к полуночи у нее уже слипались глаза. Да и бабушке с дедушкой так спокойнее – если не нужно будет ждать всю ночь, благополучно ли она вернется.
Катя поступила в университет, конечно, на филфак. Конкурс и туда был немаленький, но решающим оказалось сочинение – Катя получила за него две «пятерки», по русскому и литературе.
Осенью ей предстояло переезжать в общежитие. Но август выдался удивительно теплым – до самых последних дней.  И Катя вместе с Ленкой пропадала на пляже.
Волга обмелела, отступила далеко, вода отливала изумрудом – река «цвела».  Но высоко плыли облака, и эти знакомые с малых лет пейзажи – гряда невысоких гор, старый дебаркадер, острова, н которых никто не жил, кроме птиц – всё это было, как прощанье с детством.
Катя и Ленка искали в песке ракушки – лениво нагребали песчаные «барханы» – ракушки попадались редко.
– А ты знаешь, что Алешке уже дали роль в кино? – спросила подруга.
Катина рука замерла.
– А ты откуда знаешь?
–  Он родителям написал. Ну и… у нас же всё быстро становится известно… Он будет играть какого–то крутого героя.

Глава 6
В общежитии нужно было научиться выживать. Хоть Лариса Платова, грузная девушка с третьего курса, и любила петь под гитару:
Разве можно забыть, как дурачились мы,
На стипендию дружеский пир затевая,
Как тобой дорожили во время зимы,
Общежитие, пристань моя путевая….
Но тем, кто пришел в общагу из уютного дома, из теплой семьи – небо сначала показалось с овчинку. Учеба отбирала много сил, не хватало учебников и нужных книг – и купить их было негде. К семинарам приходилось готовиться в читальном зале областной библиотеки, сидеть там до позднего вечера, до закрытия.
И еще нужно было как–то себя прокормить, потому что молодой голод чувствовался, мучил почти постоянно.
– Знаете, как я представляю себе богатство и счастье? – мечтательно говорила Ирка Прохорова, – Я буду сидеть в своем доме, на ковре. И пить из чашки теплое молоко.
Их пятиместная общаговская комната была на девятом, верхнем этаже, но невесть как сюда пробирались непрошенные жильцы. Та же Ирка, когда болела, слабой рукой указала куда–то в угол:
– Девки, мне кажется, или у нас бегает крыса?
Девчонки пригляделись и завизжали запоздало. К мышам уже привыкли, но на крысу– вроде как – полагалось реагировать более бурно.
Обшарпанные полы и стены, ветхая казенная мебель, неработающий лифт и выбитые стекла в холле студенты быстро перестали замечать.
Единственное, что по–настоящему напрягало – это вода. Бог знает, что там творилось с этими трубами – вокруг башен общежития тянулся бескрайний частный сектор – и трубы пролегали под ним…. Но вода на верхние этажи общаги доходила тонкой струйкой, и почему–то исключительно в виде кипятка. Ее ставили остужать. Мылись в душе ночью, когда она остывала естественным образом.
Единственным плюсом такого водоснабжения была – кухня. На каждый этаж полагалась одна–единственная электрическая плита, и к ней ежедневно выстраивалась очередь. Когда наливали из крана в кастрюлю почти кипяток – время готовки ускорялось. Но от своей стряпни студенты вообще старались не отходить.
Караулили.
От новеньких часто можно было услышать жалобу:
– Прикиньте, поставила варить курицу, пошла в комнату за солью. Возвращаюсь – вода кипит, курицы нет…
– Улетела.
И с тем же теплым молоком, о котором мечтала Ирка, все было не так просто.
Съестное ребята везли из дома – для тех, кто возвращался в общагу после выходных, существовало негласное правило: привезти с собой курицу, несколько банок домашних заготовок, а то и пакет овощей.
Девчонки только привыкали к быту, им еще предстояло научиться «варить суп из топора».  Поэтому пока родители пихали им еду с собой.
Студенты, как и все в ту пору, получали талоны – на колбасу, сахар и прочее, но универских «прикрепили» к дальнему – затерянному в том же частном секторе – магазинчику, куда мало кто добирался. А в центральных магазинах нечего было брать без талонов. Теснились на полках трехлитровые банки с маринованными кабачками, где уксуса было налито до едкости –  до состояния «вырви глаз». Молоко в бутылках и пакетах ребята уж забыли, как выглядит. Рано утром в магазины привозили разливное, и за ним спешили с бидончиками пенсионеры. К обеду, когда у студентов конались занятия, уже ничего не оставалось. Поэтому о молоке и мечтала Ирка как о символе достатка.
И каждый год общежитие пополнялось новыми «цыплятами», которых требовалось учить всему с нуля. На первом этапе – хотя бы убирать за собой.
– Девки, я уб ью эту абитуру,  – Ирка в сердцах хлопала дверью, – Вчера уборную за ними два часа отмывала. Потом вижу – в кухне на столе давно уже чья–то кастрюлька стоит. Подняла крышку – мамочки…. Там червяки эти белые, опа ры ши которые,  уже через край рванули, и на этом краю повесились! Я по комнатам пошла – чье добро?! Нашла двух тетех… «А мы, – говорят, – Из боимся, червяков… И что с ними делать – не знаем. Может, они сами ум рут и как–нибудь мумифицируются». Дома–то за ними мамы посуду мыли…
…. Но уже просачивалась, просачивалась новая жизнь, и нужно было только узнать ее, понять, приспособиться к ней…
И они все учились, и эта наука оказывалась не менее полезна, чем лекции, которые им читали профессора.
Скоро уже знали студенты, где есть тот кафетерий, где всегда нальют горячий кофе со сгущенным молоком (сумасшедший дефицит), и в какие часы стоит на местном Арбате торговка с железным бидоном, полным горячих оладий– дешевых, по средствам… Модную фиолетовую помаду, «зеркальные» очки и платки с люрексом продавали цыганки, мелькавшие то там, то здесь на центральных улицах, а в универмагах появились первые «коммерческие» отделы – где продавали разную привлекательную дребедень. Серьги из перламутровых ракушек, футболки с яркими модными рисунками, с лицами кумиров.
Никогда больше Катю так не радовали подобны мелочи. Она могла подолгу стоять с какой–нибудь из институтских подруг в парфюмерном магазине и перебирать маленькие   флакончики духов.
– У меня на каждый день «Акварель» – такой нежный запах! А на праздники я хочу «Шанс», мне кажется, он подстраивается под каждую девушку, на каждой пахнет по–своему…
– Я б купила «Ромео и Джульетту», вроде четыре пятьдесят – ничего так, нормально… «Джульетта»  – она вроде бы жасмином пахнет, приятно очень… Но «Ромео», блин – чисто мокрым мешком…
А какой радостью было посидеть в любимом студентами кафе, пусть весь заказ – чашка чая и трубочка с кремом! А весною забыть обо всем, задержаться на набережной до той поры, когда уже переставил ходить трамваи – и потом идти в родную общагу через весь город –  до гудящих ног, до обморочной усталости…
И три кинотеатра, один напротив другого – закончится сеанс, стоит только перейти дорогу, и открыть другую дверь…. Там же, в кино, можно и поужинать, в буфете – перехватить какой–нибудь бутерброд.
Катя из кожи вон лезла, чтобы получать стипендию, и, понимая, как непросто «жить в чужих людях» – сколько–то еще денег ей подбрасывали родители. Но хватало среди студентов и тех, кому приходилось рассчитывать только на себя. Мальчишки по ночам дежурили сторожами, девочки на рассвете приходили в деканат – мыть полы.
Лекции, семинары, практика, насыщенные – и даже пересыщенные, переполненные впечатлениями дни –  это за какое–то время заставило Катю забыть обо всём. Она ничего не сочиняла, и даже об Алексее вспоминала как о чем–то прекрасном, дорогом, но – далеком… Как о прочитанной книге, как о музыке, которая время от времени звучала в памяти.
А потом  вышел тот самый фильм.
В общежитии чтили телевизор. Он был единственным на этаже, стоял в том самом холле, где периодически кто–то обязательно разбивал окно, и его долго не удосуживались вставить.
По вечерам народ собирался у экрана, чтобы посмотреть «Джен Эйр» или «Рабыню Изауру». Тем, кто не мог увидеть очередную серию, ее содержание пересказывали на другой день шепотом – прямо на лекции.
Но этот фильм появился сначала в кинотеатрах. Историческая мелодрама. В ней не было ничего гениального, это вам не Тарковский.  Впрочем, когда в город привозили фильмы Тарковского, народ часто не выдерживал до конца, уходил прямо посреди сеанса.
Но в этой ленте, где Алексей играл одну из главных ролей, было что–то пьянящее, как сама весна. Незамысловатая, она кружила голову. Катя вспомнила – еще недавно ей казалось, что вся романтика – в зарубежной истории, в Средневековье. Какая–нибудь Франция, Италия… И потом, позже, когда Катя прочла «Князя Серебряного» – открыла она для себя, что заворожить может и история русская.
Так и здесь  – одновременно и далёкое вроде бы прошлое, и в то же время – всё такое родное. И Алексей – хотя Катя давно была влюблена в него, но теперь взглянула на него другими глазами. За ним стоял ореол роли – бедного дворянина, при это – как водится в подобных фильмах – неотразимого в своем благородстве.
Девчонки влюбились тоже. Катя не говорила им, что знакома с Тумановым, и они цеплялись за то, что он – молодой, и это первая такая роль у него, и он, наверное, еще не избалован славой.
– Ведь он же, говорят, наш земляк…Может быть, приедет… Будет какая–нибудь творческая встреча…Вот бы пойти… Вот бы подойти… Автограф… Разговор… Фото…
Но Катя понимала, и чувствовала – что эта роль – первая ласточка. Что в Алексее – не только талант, не только страсть к перевоплощению, в нем есть – и навсегда останется – та особенная чистота ребенка, чистота души –перед Творцом, которой можно только подражать, и которую нельзя повторить, если это не дано тебе свыше. И, если Алексей не сопьется, и не сгорит совсем рано, его запомнят навсегда… Да что там, его не забудут уже после этой роли. Он не только играл героя, его душа была – как у лучшего из героев, которых он мог сыграть.
… Катя посмотрела этот фильм бессчетное число раз. Сначала в тех кинотеатрах, что в центре города. Потом – в маленьких залах на окраине. Туда нужно было ехать на трамвае до конечной остановки.
И после долгого перерыва, она снова вернулась к своим тетрадям. Это было единственное, что сейчас роднило ее с Алексеем, делало его – ближе. Он творил свою историю, она – свою.
К моменту выпуска из института, у нее уже было написано несколько книг, вернее, тетрадей. Их судьба была – лежать стопкой, рядом с учебниками.
Глава 7
Хотя студентов пугали распределением по далеким селам, список пришел не такой уж плохой. Никакой перспективы научной работы, как им обещали при поступлении, вакансии – только учителей, но много городских школ, богатый выбор.
И Катя без труда получила направление в свой город, в школу, в которой сама не училась, но школа эта считалась и «сильной», и «престижной».
Когда Катя привезла домой диплом – отмечать это событие приехали родители. Мама плакала.
– Когда–нибудь ты поймешь, какой это камень с плеч, какое облегчение знать, что ты поставила ребенка на ноги, дала ему образование, ту самую «удочку» в руки. Теперь, что бы с нами ни случилось, ты не пропадешь.
Школы Катя не боялась – позади была педагогическая практика. К урокам девушка готовилась серьезно, умела рассказывать интересно, и любила ловить устремленные на себя взгляды детей, любила, когда ее внимательно слушали.
Но как–то совершенно не учитывала Катя, что на уроках у студентов, на задней парте сидела Елена Петровна, руководитель их практики, и попробовал бы кто–нибудь из школьников при ней пикнуть.
…За те полгода, что Катя проработала учительницей, она пришла к ощущению, что сходит с ума.
Школа была большой – по пять–шесть классов в каждой параллели. И не было бы класса, в котором слушались бы эту учительницу–девочку, которая смотрелась ребятам почти ровесницей. Девочку умненькую, но с тихим голосом, но совершенно неспособную –  накричать, приструнить…
Всегда находя для всего, что происходило в ее жизни литературные параллели, Катя вспоминала теперь «Записки врача» Вересаева.
«Ко мне приехала из провинции сестра, – писал Вересаев, –  Она была учительницей в городской школе, но два года назад должна была уйти вследствие болезни; от переутомления у нее развилось полное нервное истощение; слабость была такая, что дни и ночи она лежала в постели, звонок вызывал у нее припадки судорог, спать она совсем не могла, стала злобною, мелочною и раздражительною. Двухгодичное лечение не повело ни к чему. И вот она приехала к столичным врачам. Я не узнал ее, так она похудела и побледнела; глаза стали большие, окруженные синевою, с странным нервным блеском; прежде энергичная, полная жажды дела, она была теперь вяла и равнодушна ко всему».
И Катя по утрам уже боялась идти в школу. Она знала, что будет – на ее уроках ребята, почти не скрываясь, занимались своими делами. Кто–то скатывал домашку по–английскому, кто–то обсуждал с приятелем важный вопрос, кто–то ел мороженое, за которым сбегал на перемене в соседний киоск, а мальчишки побойчее, могли и подраться, погнаться за друг другом в проходах между рядами.
Порою, жалея Катю, на ее уроки приходили другие учителя, сидели – и при них царила тишина. Но это не могло повторяться часто.
Завуч постукивала кончиком карандаша по столу:
– Мы вот тут думаем… Может, перевести вас в начальные классы… Дать малышей… чтобы вы перестали бояться детей.
Катя поехала на другой конец города – там, в другой школе, работал учителем ее бывший сокурсник. Она посмотрела, как Володька ведет занятия, и поняла, что в классе у него творится то же самое, что у неё.
– Ты не чувствуешь, что скоро тронешься? – спросила она его.
– Я начал заниматься йогой, – сказал Володька, – И вообще хочу стать монахом.
Катя смотрела на него во все глаза.
– Индийским, – уточнил он, – Закончу эту каторгу, уеду в Индию и буду жить там где–нибудь в горах, в монастыре, куда не добираются люди. Отшельнику легче любить людей. Детей, в частности.
…У Кати же, чем дальше, тем хуже шли дела. Бывали случаи, когда она пыталась задержать мальчишек после уроков, чтобы они хотя бы домашнее задание записали. И кто–нибудь из них, не колеблясь, легким тычком просто отодвигал ее от двери.
– Ходите по домам, – советовали старшие учителя, – Говорите с родителями. Пусть те влияют на детей.
Катя собралась с духом и отправилась к тому самому подростку, который уже второй месяц не появлялся на ее уроках.
Мать парня, открывшая ей дверь, посмотрела на молоденькую учительницу едва ли не с ненавистью.
– Он в бегах, – сказала она, имея в виду сына, – И не ходите сюда больше.
А на родительском собрании бабушка девочки–отличницы устроила Кате разнос:
– Вы потребовали, чтобы Настя дежурила по классу…. Мыла полы после занятий.
– Но это общая практика. Все дети дежурят парами…
– А Насте в тот день нужно было на занятия в музыкальную школу. И она не могла играть! Потому что после вашей швабры, после вашей тряпки – у нее дрожали пальцы! Учительница была ею недовольна!  Я всецело на стороне своей внучки! Если вам там нужна эта уборка – мойте полы сами!
И на всю жизнь Катя запомнила одного мальчика. Он учился в седьмом классе, его звали Игорь, и у него было дэцэпэ…Он плохо говорил, мычал. И ходил с трудом. Почему родители отдали его в общую школу?  Игорек попал в «класс коррекции», куда обычно определяли двоечников, и как правило, это были отпетые хулиганы. Программу Игорек не вытягивал, а одноклассники вели себя с ним довольно безжалостно – никто с ним не дружил, заставить сесть с Игорьком за одну парту –  могло только прямое приказание учителя. Зато посмеяться над ним ребята всегда были рады, а поводов для смеха Игорек всегда давал предостаточно.
Чтобы подбодрить мальчика Катя несколько раз ставила ему четверки – по общим меркам незаслуженно, авансом. Но Игорек воспрял духом. На ее уроках он теперь тянул руку, чуть не подпрыгивал над партой. Отвечал он всегда с мучительным усилием, тяжело было слушать его. Но Катя время от времени, поощряя эти старания, ставила ему положительные оценки.
А за четверть вывести «четверку» побоялась. Вдруг – проверка? И окажется, что мальчик, который слабее прочих, имеет высокий балл…Решат, что Катя ставит ему высокие оценки не совсем бескорыстно. И на последнем в четверти занятии, когда Игорек из кожи вон лез, чтобы заслужить эту самую «четверку» в четверти, Катя таки вывела ему «трояк».
Вскоре, мысленно возвращаясь к тому уроку ночами,  она поняла, что будет вспоминать эту свою жестокость годы и годы. Жалко ей было этой закорючки? Она видела, с каким с лицом, Игорек уходил из класса после урока…
Зачем, зачем его родители захотели, чтобы их сын учился на общих основаниях… Ведь среди равных себе он мог бы быть и отличником.
«Спас» Катю бывший директор ее собственной школы. Невысокого роста, суровый человек, бывший фронтовик, артиллерист, выучившийся позже на историка. Перед Вячеславом Дмитриевичем школьники испытывали такой «страх Божий», что он  рассказывал:
– У нас был медосмотр, и я отпустил в поликлинику всех учительниц. Сказал им: «Дайте детям задание и идите. Двери классов оставьте открытыми». Я ходил по школе и слышно было как мухи пролетают…
Катю Вячеслав Дмитриевич хорошо помнил.
– Тебя «сломали», – сказал он ей, – Я никогда молодым учителям не давал столько часов сразу. Ты ведь писать любила? Такие сочинения у тебя были замечательные. Не вешай нос, что–нибудь придумаем.
Благодаря его протекции – а Вячеслава Дмитриевича в городе чтили, и многие бывшие ученики его работали на больших должностях –  из школы Катя ушла в местную газету.
 Кто работал в маленьких провинциальных изданиях, знают, что труд этот – не сахар. Скромная зарплата, одни и те же темы, которые описываешь раз за разом, из года в год. Но Катя впервые за много месяцев перевела дыхание. Она готова была сутки напролет сочинять заметки и зарисовки, только бы не призывать к порядку три десятка озорников. Причем призывать тщетно.
Подруга детских лет, Ленка, к той поре давно уже окончила училище, стала кондитером, устроилась на фабрику, где выпускали  сладости.
– Хорошо, что ты вырвалась, – сказала она Кате, – Но запомни, дорогая, ты – терпила по жизни, и это…
– Плохо?
– Просто – эта самая жизнь будет тебя учить и учить…До самой последней невозможности испытывать твое терпение, пока ты сама не научишься отстаивать себя. И чем раньше ты это сможешь – тем лучше.
Ленка, которая прежде заглядывала Кате в рот, теперь разговаривала с ней как старшая.
Глава 8
Позже говорили, что в их городе в это время вовсю шли бандитские разборки. Те, для кого рушился старый миропорядок, и кто чувствовал в себе силу поживиться на развалинах, растил в себе хищника, и с такими же молодыми хищниками сцеплялся.
Катя – по натуре своей человек тихий, и ко всей этой бандитской экзотике даже не любопытный – спасибо судьбе – оставалась от всего такого далека. Она вела краеведческую полосу, писала об «интересных людях», и еще должна была освещать всю религиозную жизнь города – от кришнаитов, до православных.
Никогда потом ей не пришлось застать в журналистской профессии такой – хотя бы относительной свободы. Она писала о том, что видела – и так, как это чувствовала. У нее появилось много знакомых, и среди них были те, общением с кем она по–настоящему дорожила.
Жизнь стала пестрой необыкновенно. Никогда в ее семье не водилось машины, а теперь Катя почти каждый день куда–нибудь ехала. Сегодня – в далекое лесничество, где стоит какая–то неземная тишина, нарушаемая только пением птиц. А потом, вместе с лесником, на крошечной, и с виду такой ненадежной моторной лодке – на дальние острова, где водятся редкие птицы.
А завтра в храм приезжает епископ, и перед этим нужно еще забежать в богадельню, где доживают век «церковные» старушки. Где тепло и светло, где на подоконниках теснятся цветы в горшках, а на полках – иконы, но нет ни одной «вольной» книги, только религиозные. Тем паче, нет телевизора, потому что уже «о душе думать надо».
А потом – богослужение, особенно торжественное, и хор поет так, что открывать дверь на улицу, окунаться в жизнь, с ее бытом, автобусами, прохожими– просто больно. Кажется, что вот только что побывала на небесах.
Вот кришнаиты договорились в местной школе, что по выходным будут кормить тех, кто почти голодает в эти трудные времена. Варят постный суп, гороховую кашу, режут овощи. И приходят многие, маргиналов почти нет, чисто одетые старички, старушки. Им выносят пирожки, хлеб, усаживают за столами…
Питомник алабаев. В просторных вольерах лежат величественные звери, даже мало похожие на собак– скорее, на львов, на те изваяния, что прежде украшали входы во дворцы. Не пошевелятся лишний раз, но внимательно следят за незнакомой девушкой с блокнотом, что идет по дорожке вместе с хозяйкой питомника.
Летние лагеря, аномальные места, ветераны войны, дети в реабилитационном центре – им искали приемные семьи, бывшие ссыльные, жертвы репрессий, начинающие предприниматели, артисты в местном театре – жизнь подбрасывала все новые и новые встречи, новые судьбы.
Журналисты сходились в редакции, в кабинетах своих – с утра: получали задания, сдавали материалы. А после обеда в редакционных коридорах становилось тихо. Разве что секретарша, да две машинистки – работали. Остальные или были где–нибудь «на деле», или тихо бухали за запертыми изнутри дверями. И вечером редакционная машина, своего рода «членовоз» развозила по домам тех, кто не смог бы дойти до родного подъезда – ногами.
Те, кто осмеливался всерьез браться за тему криминала, погружаться в те самые «бандитские разборки», быстро становились знаменитыми – во всяком случае на уровне города. Они много чего могли порассказать интересного, но всегда следовало помнить, что это – опасная игра. Не в том издании, где работала Катя, в другом – был сначала застрелен редактор, а потом его заместитель и друг, занявший место убитого.
Деньги начинали обесцениваться. За рекламу в газете часто расплачивались «по бартеру», то есть – натуральным обменом. Вы нам – рекламную статью, а мы вам – мешки с картошкой, журналистам на зиму. Или талоны на дефицитные вещи.
Кате один раз дали талон на плащ. Она поехала за ним в универмаг, далеко, на другом краю города. Плащ был желтый, с коричневой отделкой, очень неказистый, но не взять было бы глупо. От подобных благ не отказывались. И потом, когда пришло совсем уже нищее время, Катя долго носила этот плащ.
Но еще веселились. Еще собирались хотя бы раз в неделю по вечерам у кого–нибудь из редакционных. Пили «Сангрию» или модный ликер «Амаретто», когда кончалась немудреная закуска – жарили на плите кабачки. Влюблялись. Мечтали о карьере, о журналисткой славе, о таких статьях, о которых заговорил бы весь город.
Мечтали о дальних поездках. Тогда только начинал «открываться мир». Катя помнила – когда она училась в универе, изредка в вестибюле вешали объявление. Предлагали путевки – в ГДР, Болгарию, Чехословакию. Но чаще всего была приписка – путевку мог купить студент мужского пола, комсомолец или член КПСС, да и стоила бы такая поездка рублей четыреста – мало кому по карману.
А теперь вот Наташа – съездила в Париж, с ума сойти. И вот она рассказывает – то ли правду, то ли придумывает, но они, никогда нигде не бывшие, слушают взахлеб:
– Ой, знаете, девочки, там в туалетах пахнет фиалками. Я в метро так и ориентировалась – если запах фиалок, значит, уборная близко….
Катя в этот момент вспомнила туалет на Одесском базаре «Привоз». Поскольку она в детстве часто болела, родители старались время от времени свозить ее к морю. Обычно это был Крым, но как–то раз – Одесса. И Кате на годы запомнился этот сортир, где и справлять нужду было неудобно, потому что что тут – вдоль стен стояли торговки, и покупали у них бойко. Косметику, колготки, и прочее дамское счастье, а по прямому назначению сюда как–то и не комильфо было заходить.
…В те годы, первые годы работы в редакции, Катя почти не писала «свое». Ей хватало той нормы строк, что ежедневно поглощало ненасытное чудище – газета. Но зато Катя стала задумываться о том, о чем не думалось ей прежде.
У многих молодых сотрудников были уже семьи, и жизнь там текла по–другому. Кате казалось – так весело,  с этими хлопотами обустройства своего гнезда, с этими легкими подъемами, дальними поездками, с этими экспромтами, смехом над собственными ошибками…
А у нее все было по–старому. И тот же дом, и те же вещи на тех же местах, и бабушка с дедушкой жили по привычному распорядку дня… и Кате думалось, что ее собственная жизнь в этом доме, который ее вырастил, протечет и исчезнет незаметно, как вода исчезает в  песке.
– Суженого конем не объедешь, – утешала бабушка.
И это было так банально, Катя слышала эту поговорку столько раз, что не могла уже утешаться ею. Тем более, что настоящий суженый, тот, кого она могла бы полюбить – скорее всего, и думать забыл про родной городок, а уж ее, Катю, и вовсе не вспоминал.
Но все получилось, как в старой пословице. Кате дали задание – написать про службу знакомств, «проверить на себе» – можно ли там реально встретить кого–то нормального – и потом написать материал.
– Только без фотографии, – сказала Катя, – Меня же многие знают… Мне стыдно…
– Я тебе сделаю портрет, – пообещал редакционный фотограф Пашка, – Там тебя и не узнать будет. С фотоэффектами.
Пообещал и сделал. Действительно, было не узнать. Взгляд из–за плеча, распущенные волосы. Платье со стразами дала секретарша Оксана…Получилась не Катя, а черт–знает–кто. Модель какая–то…
…Писем пришло много. Катя просиживала над ними вечерами. Запомнился листок, исписанный таким красивым почерком, с такими художественными завитушками, что хоть вставляй его в рамку и вешай на стену. Кто–то писал о себе так интересно, что хоть забудь о сватовстве и проси интервью. Но две личные встречи, на которые отважилась Катя, принесли разочарование. Она почувствовала это во взглядах молодых людей – она не понравилась. Они ожидали увидеть ту – модель со снимка, а тут – тихая Катя. Неяркая и неброская.
А потом появился Виктор. Старше на десять лет, ему было уже хорошо за тридцать. И сразу стал смотреть на Катю восторженными глазами. Он красиво ухаживал – дарил цветы, духи – какие–то редкие, в бархатных мешочках, в магазинах такие не продавались. Он тут же захотел познакомить Катю со своей семьей. И семья была приличная. Отец – военный в высоких чинах, мать – при нем, верная офицерская жена, хранительница очага.
Катя всё не решалась рассказать Виктору о том, что в службе знакомств зарегистрировалась по заданию редактора. И всё больше чувствовалось, что для Виктора станет ударом, если она откроет ему правду, откажет ему – потому что он уже сделал ей предложение.
И тогда она сделала шаг, который потом с трудом могла бы себе объяснить. Было в ней такое: тихая–тихая, а решения порой принимала наотмашь.
Катя уговорила, убедила сама себя, что должна принять предложение и выйти замуж. Она говорила себе, что тогда и начнется настоящая жизнь – такая, как у других девчонок.  У нее будет муж, наверное, будут и дети. В своей семье она уже не будет младшей, обязанной слушаться – как в родном доме. Там она сможет строить мир по–своему.
Может быть, ей это только казалось, но Катя видели, что знакомые ждут от нее этого – что она устроит свою судьбу, и даже смотрят с некоторой жалостью – что она до сих пор этого не сделала.
У Виктора было свое жилье – комната в старом доме, и скоро дом должны были сносить, взамен комнаты твердо обещали отдельную квартиру. Стало быть, и со своим жильем все решится…
Катя твердо знала, что у нее нет к Виктору и тени тех чувств, что ей уже довелось испытать – к другому человеку. Но почему, почему она не могла подождать, осмотреться, зачем ей вообще понадобилось это поспешное замужество – с тем человеком, который первым всерьез позвал ее под венец?

 Глава 9
 После свадьбы они поехали в Крым, в Евпаторию. Катя через редакцию – по тому же бартеру – получила две путевки. И для молодых супругов, вынужденных экономить каждую копейку, это был выход.
…Это оказался бывший пионерлагерь, наспех переделанный в пансионат. Всё было бы тут убогим, кабы не море. Впрочем, море, мелкое, с песчаным дном, тоже не впечатляло. Вода и песок – ни водорослей, ни рыб. Нужно заплыть далеко, чтобы восхититься подводным пейзажем.
Маленький номер, в котором помещалось две койки и тумбочка, балкон – выпавший фрагмент перил заменяла предупредительная веревочка.
 Полное отсутствие удобств – утюг надо было спрашивать едва ли не с паролем, у кастелянши, а та, оглядываясь по сторонам, тихо спрашивала: «Кто вам сказал, что у меня есть утюг?»
Скупые развлечения – столовая, бабка, продающая стаканом  мелкие, как семечки креветки, после которых по рту появлялся устойчивый вкус йода.  Приходила семейная пара, по вечерам жарила для отдыхающих шашлыки. И был еще видеосалон – там показывали по одному–два фильма в день. Время от времени в телевизоре что–то ломалось, хозяин подходил, коротко ударял по крышке кулаком, и на экране вновь начиналось действие…
Спасаясь от скуки, Катя и Виктор с утра уезжали в город – полчаса на единственном, всегда переполненном автобусе, чтобы побродить по незнакомым улицам, мир посмотреть, себя показать.
Один раз они увидели гадалку. На скамейке, в парке сидела молодая женщина в такой большой шляпе, что не видно было ее лица. По рукам понятно, что молодая. Она сидела с неподвижно, никого не спешила зазывать, только рядом стояла табличка «Гадаю по руке».
Они подошли к ней, и кажется, стали в этот день первыми ее клиентами. Сначала она взяла ладонь Кати, смотрела на нее несколько секунд, и отпустила. Точно вещь подняла с прилавка, а потом вернула на место.
– Вам что–то не понравилось? – Катя невольно испугалась, – Вы что–то плохое увидели?
– Я с тобой потом поговорю, – сухо сказала гадалка.
И взялась за Виктора. Вот ему она и улыбалась, и наговорила кучу всего приятного. Пообещала двух отменных детей разного пола, карьеру, и всего того, о чем он мог мечтать.
– А теперь – прогуляйтесь, – сказала она ему, наконец, и подсластила то ли просьбу, то ли приказ – улыбкой.
– Да что такое? – теперь удивился он.
– Это наше, женское…
Катя решила, что гадалка предскажет ей какую–нибудь неизлечимую болезнь. Но молодая женщина лишь подняла голову, и Катя, наконец, увидела ее лицо. Огромные черные глаза.
Ладонь Кати гадалку больше не интересовала. Теперь две женщины смотрели друг на друга.
– Беги, – сказала гадалка.
– Что… – начала Катя.
– От него беги. Будет у тебя потом другой человек. Да такой, что сама не поверишь, что ты его достойна. Богатства не жди, славы не жди, но к своему дому ты придешь.
Гадалка кивнула, как бы закрепляя сказанное.
– Больше ничего не скажу, не спрашивай. Но с ним, – быстрый взгляд в сторону Виктора, – Дом строить и не пытайся, пропадешь.
Там, в Крыму, во время этого свадебного путешествия, медового месяца – называйте, как угодно – Катя поняла, что Виктор – пьет. Что это – главная радость, и смысл его жизни, что он сдерживался изо всех сил, пока за ней ухаживал, и не напивался на ее глазах, может быть – по наказу родителей, которые жаждали, наконец, его «пристроить в хорошие руки». А здесь, с молоденькой женой (ему, старшему, смешно было бы ей подчиняться) – Виктор оценил свободу, оценил крымские вина, продававшиеся едва ли не в каждом киоске, оценил рестораны и дегустационные залы. Он пил эти вина стаканами, как компот, и уже к обеду тяжело засыпал в маленьком душном номере, а Катя маялась, не зная, чем себя занять.
Деньги, подаренные на свадьбу, утекали как сквозь пальцы. И Катя решилась поехать одна – на экскурсии, которые ей было суждено запомнить на всю жизнь.
Бахчисарай. Успенский монастырь, и высокая, стройная фигура монаха. Тот долго смотрел им вслед, и ветер развевал края черной рясы…
Они поднимались в древний заброшенный город Чуфат–Кале, и не было потом в жизни Кати сравнимого с этим впечатления – вымощенные камнями пустынные улочки, кенасы караимов, подземные колодцы… Пещерный город, где века назад люди оборонялись от врагов. Если смотреть от монастыря, город – в небе… И во всем, что бы ни писала потом Катя, будет жить этот город–крепость, опустевший, наполненный призраками, запахами полыни и лаванды.
И вторая поездка, морем, в Севастополь. Раннее утро, Катя пыталась разбудить Виктора, но это было бесполезно, он проснется много позже, с больной головой. И она поехала одна, замерзла на причале. Обрадовалась, когда объявили посадку, надеясь согреться в теплом салоне. Но почти сразу ее безбожно укачало, и остаток пути она провела на палубе, бледная… Какая–то женщина уступила ей место.
– Сядьте, вам, наверное, очень не по себе…
В Севастополе Катя поспешила в первую же кофейню, чтобы за чашкой крепкого кофе прийти в себя. Экскурсия заканчивалась посещением дельфинария, а потом «Янина» ждала туристов, чтобы отвезти их обратно.
… С дельфинами выступала девушка. Невысокая, ладная, в форме, напоминающей военную – рубашка цвета хаки и шорты. И у Кати как–то сразу сложилась в голове история. Позже она напишет ее – о ребятах, которые сбежали в этот мир из какой–то закрытой школы. Им нельзя тут остаться,  им дан всего один день – или вечер – и они жадными глазами глядят на этот мир, такой простой, и такой для них невообразимо прекрасный…
Может быть, они – будущие военные? Покорители звездных миров? Расстояния в космосе бесконечны, и человек, если отправляется к далекой планете – то это, на всю жизнь. А если космические корабли вступают в схватку, надежды выжить у проигравшего и вовсе нет…Значит, из будущих астролетчиков нужно воспитывать камикадзе, которые не пожалеют себя…  Значит – они и вообще ни о чем не должны жалеть. Их отбирают совсем маленькими, и помещают в эту закрытую школу, где нет никакой связи с «Большой землей», где такое строгое воспитание. Но перед самым выпуском ребята из одного экипажа убегают на считанные часы. Они хотят все–таки посмотреть мир, который им вот–вот предстоит покинуть навсегда.
… Назад  Катя возвращалась как в тумане. Она уже не думала о качке – а думала об этих ребятах, и ей казалось, что она уже знает их хорошо, как близких друзей. Она сжимала обломок коралла на подставке – единственный купленный ею сувенир. Мысли ее витали далеко, но при этом она чувствовала, что ее собственная семейная жизнь скоро превратится в такие обломки.
…Виктор даже не обиделся на то, что она его «бросила и весь день где–то прогуляла».
– Ты пропустила ужин, – только и сказал он, – Скоро приедут те, с шашлыками… Пойдем, посмотрим, может, они уже здесь? Возьмем у них еще бутылку красного…
Последний вечер Катя и Виктор провели, конечно, в ресторане. Пили мадеру и Катя отра– вилась, наверное, теми жареными грибами, которые по–глупости заказала. Ночью ее «знатно полоскало» – по выражению мужа, а утром, а утром едва нашлись силы спуститься в такси.
На вокзале она сидела, откинувшись на спинку скамьи, прикрыв глаза, а Виктор спешил истратить оставшиеся деньги – купил водки, какой–то закуски….
Вернувшись домой, они поселились в комнате Виктора. Коммуналка…  Катя будто вновь перенеслась в общежитие. Только тут всё было сложнее. Вторую комнату занимала семья с двумя детьми, и Катя остро чувствовала этих людей настоящими хозяевами, которые жили тут давно, и устроили все так, как им удобно. Катя же оказалась в положении жилички, которая – хоть и имеет какие–то права – но, Господи, лучше бы она куда–нибудь делась и не отсвечивала! С ней были холодно–вежливы, хоть она и старалась изо всех сил: тщательно убиралась в свою очередь, никогда не задерживалась на кухне, не занимала надолго ванную. Старалась завоевать расположение – но тщетно. Те несколько месяцев, что они с Виктором тут прожили – в воздухе витала эта атмосфера недоброжелательства.
К счастью, старый дом действительно расселили, каждой семье дали по квартире. К той поре Катя была беременна, и они получили «двушку». Маленький район, конечная остановка автобуса.
Катя говорила себе, что теперь всё сбылось – всё, как она и хотела… Свой дом, муж, скоро будет ребенок…Отчего же всё чаще ощущала она неодолимую усталость, и такую тоску, что волком хотелось выть?
А потом к ней пришла в гости Ленка. Растерянная, непохожая сама на себя, вернее, похожая на ту прежнюю девчонку, которая так часто не знала, как поступить, и ждала от Кати совета.
Ленка принесла сыр, диковинный роскошный сыр с благородной плесенью и бутылку вина, при виде которой Катя вздрогнула.
– Мне нельзя.
– Мне, наверное, тоже, – сказала Ленка со странной улыбкой.
Катя нарезала сыр, поставила на огонь чайник.
Ленка какое–то время собиралась с духом.
– Я ездила на Грушинку, – сказала она, наконец, – Я это люблю, ты знаешь…. С палаткой, со знакомыми ребятами… И ты знаешь, кого я там встретила? Лешку Туманова помнишь? В школе с нами учился…то ли на четыре, то ли на шесть лет старше… Он сейчас известная личность, в кино снимается. Ну и я без задней мысли… Оказалось, с ним так просто поговорить… Напомнила, что мы из одной школы… А дальше понеслось… Вечер просидели в одной компании. Не он к нам пришел, конечно, а я – к тем мужикам, с которыми он приехал… Короче…
–  Короче? – спросила Катя, холодея.
Глава 10
Короче, у Алексея Туманова в перспективе мог появиться ребенок, который н был ему нужен.
– Постой, ты его об этом спрашивала? Ты с ним связывалась? Не мог же он после….такого… уехать, и не оставить тебе никаких координат вообще7 Даже телефона…
Ленка всё больше и больше напоминала себя в детстве. Теперь она шмыгала носом.
– Вообще–то… вполне мог бы… Это сейчас… это сейчас вообще мало что значит.  Говорят же – сейчас знакомство начинается с того, чем раньше кончалось.  Тем более, в компании, где все под шофе…Наши вообще говорили, что туда без двух ящиков водки и ехать не стоит.
–Так есть телефон или нет?
– Есть, – всхлипнула Ленка.
– Ты звонила?
– Настраиваюсь… Мне с духом собраться надо.
– Так погоди… Так, может, еще все будет хорошо…, – в эту минуту Катя даже не ревновала, та боль, которую она чувствовала, не имела отношения к ревности. Будто хрупкий мостик под ногами, и надо обо всем забыть, и даже дышать осторожно, чтобы перейти на тот берег.  Катя могла бы велеть подруге позвонить Алексею сейчас, при ней, но она не чувствовала в себе сил – вот так, неожиданно – услышать его голос в трубке. Встречи с ним и всегда были для нее как ожог, а сейчас услышать все то, что Ленка станет говорить – Катя и вообще не была способна.
– Вечером, – внушала она, – Ты позвонишь ему вечером. Как с моста в воду…И не отчаивайся ты пока. А вдруг он обрадуется…Ты что–то о нем знаешь? Вы же говорили… Что он рассказывает о себе? Жена? Дети?
– Да нет у него никого, – теперь Ленка уже плакала в открытую, – Но  и я ему не нужна – это факт. Вот увидишь, вот увидишь…
…В эту ночь Катя не могла уснуть. Она выходила на кухню, снова и снова ставила чайник, заваривала зеленый чай, убеждала себя, что нужно лечь, что подруга не позвонит среди ночи…И знала, что Ленка тоже не спит. Ждала ее звонка.
Трубку она подняла сразу.
– Я бессовестная сво…, ну ты понимаешь, да? Разбудила тебя среди ночи…
– Что он сказал?
– Ничего.
– Как такое может быть? Ты… подожди… ты решилась? Ты сказала ему?
– Сказала, – голос у Ленки был тусклым, – Ты знаешь, он хотел что–то ответить…Я это чувствовала.  Он молчал. Но что–то такое висело в воздухе. Наверное, если бы он заговорил, то сказал бы что–то вроде: «Ну, ты же понимаешь, у меня своя жизнь…» Или: «Такое случается. Думай, что будешь делать…»
– Подожди, подожди… Это все твои домыслы. Конечно, для него это всё очень неожиданно. Ему нужно просто прийти в себя. Обдумать… Что было дальше?
– Ничего. Он молчал, и я молчала. А потом он положил трубку.
– И ты…
– Я перезвонила. И еще раз. И потом еще. А он… просто не отвечал. И мне было с каждым разом все тяжелее и тяжелее набирать его номер. Как будто я… милостыню прошу. А мне говорят: «Пошла вон».
– Я его знаю, – Катя говорила с такой уверенностью, будто была Алексею родной по крови, она сейчас не говорила – внушала, –  Это от неожиданности…Он не может… он никогда не сделает подлость…
– Это не подлость. Просто ему это не нужно.
– Он сам позвонит. Завтра. Или через три дня. Твой–то номер у него есть?
–  Есть, – голос Ленки оставался таким же тусклым, – Ладно, подруга, пока… Спасибо… Что выслушала… что не послала меня подальше.
…Он не позвонил. Катя спрашивала об этом каждый день. И слышала в ответ: «Ничего».
– И что ты будешь делать? – наконец, пришло время задать и этот вопрос.
– Наверное я поступлю…как все, – устало сказала Ленка, – У нас в училище, наверное, все девчонки сбегали по разу–другому в больницу. Там требовали приходить вдвоем с парнем, чтобы уговаривать и его, и ее…У одной нашей девки…Ритки…был хороший парень, отслужил в армии в Германии… Мы его звали – Ганс, Милый друг.  Он всем помогал.  И если тот, кот которого девчонка залетела – не соглашался с ней идти, то Ганс выручал, шел и говорил, что он – отец. Представляю, что о нем, в конце концов, думали в больнице.
– Ты не решай сразу, – попросила Катя, – Подожди. Мы завтра поговорим. Я скажу тебе что–то важное…
– Я от тебя только и слышу это: «Подожди, подожди…» Ты же понимаешь, что время идет. Кать, ты же про время все понимаешь… Чем раньше, тем лучше. Легче… В конце концов, если по большому счету разобраться… ведь я же сама…Бабушка моя сейчас бы вспомнила старинную пословицу – если говорить цензурно, она про собаку, которая, если не захочет, то пес не вскочит…
– Завтра, – сказала Катя, – Я тебя умоляю, ничего не решай и не делай до завтра. Я больше не буду говорить: «Подожди». Дай мне только один день.
– Ты хочешь ему позвонить сама? – догадалась Ленка, – Попросить за меня? Объяснить? Это я тебя умоляю – не унижайся сама, и меня не унижай.
– Я не буду ему звонить.
– А что тогда?
– Я тебе завтра расскажу. Давай встретимся там, где раньше… Или в больничном парке, на той лавочке, где сирень…Или у фонтана с «Орлом»…
– У фонтана, – решила Ленка.
День был холодный, дождливый, обе пришли с зонтиками, и планы посидеть на скамейке возле «Орла» рухнули сразу.
– Пойдем, тут, недалеко от входа, теперь есть кафе, – сказала Ленка, – Правда, туда в основном ходят бухать пиво, но думаю, кофе у них тоже есть.
– От кофе меня мутит.
Кафе называлось подходяще – «На огонек». Ленка заказала кофе, а Катя – горячий шоколад.
– Знаешь, меня теперь всё время тянет на сладкое, – сказала она, будто извиняясь, а на самом деле оттягивая беседу, – По ночам снятся пирожные с кремом. Раньше их особо не любила, а теперь вижу каждую ночь. Наверное, у меня будет девица…
Ленка кивнула неопределенно. Она думала о своем. Катя вздохнула. Теперь ей самой предстояло прыгнуть с моста в воду.
– Ты сказала…вернее, ты почувствовала – что Алешке этот ребенок не нужен. А тебе самой?
Ленка дернула плечами:
– А мне… Ну вот зачем мне? Я уехать отсюда хочу, рано или поздно…Все уезжают… Ну, какая здесь работа? Какая зарплата? Ну, на что бы я сейчас ребенка растила?
– В Москву подашься?
– Не знаю. Хоть в Москву, хоть в Питер, хоть в какой–то большой город…Ты знаешь, Алексей ведь изменился… очень… Ты думаешь, он на подлость не способен. А это и не подлость вовсе. Просто он теперь меня – девочку из глухого местечка – не берет в расчет. Он теперь очень ясно видит жизнь. Трезвыми глазами, даже когда пьяный. Прости за каламбур. И я свои проблемы должна решать сама.
– Отдай мне его, – сказала Катя.
– Что? – не поняла Ленка и даже нахмурилась, – Кого? Алешку? Да он не только не мой, он вообще дал понять, что я к нему отношения не имею. И ты ему не нужна. Представляю, какие у него теперь там вокруг… ходят.
– Не Алексея. Ребенка отдай, – и Катя заговорила так быстро, словно надеялась утопить в этом потоке слов. Убедить, – Ты уедешь. Ты права… Но сначала – роди ребенка, и отдай мне… Не хочешь отказываться официально – не отказывайся. Я его просто так выращу. Росла же я у бабушки с дедушкой, и никто ничего не спрашивал. Или какое–нибудь опекунство оформим. Если не захочешь – никому там, в другом городе не скажешь, что у тебя есть сын. Потому что будет сын– я уверена.
Ты станешь там, где–нибудь в Москве, жить так, как сама захочешь. Но ты не сделаешь непоправимого. Если захочешь – всегда сможешь вернуться и забрать… Я ему все расскажу, твоему мальчику… Я не стану от него скрывать, честно… И у Алешки может быть в жизни всякое. Он может пожалеть, что когда–то отказался. Он может признать потом… И тогда он поддержит и мальчика, и тебя… Страхова. Своего рода страховка – она у тебя будет…
– Что ты говоришь? Что ты несешь? Кто тебе позволит взять чужого младенца? Тебя муж с ним из дома выгонит А не муж – так свекровь? Все сочтут тебя сумасшедшей. Вы только что получили квартиру. Тебя из нее попрут – подруга….
– Ты не сказала главного. Что ты отказываешься. Значит, ты… Тебя можно все–таки убедить. А на остальное мне – наплевать, по–большому счету – наплевать. Витька? Алкоголики легко женятся. Легко идут на то, что для других – серьезный, неприемлемый шаг. Потому что ему это – не главное. Ему главное – выпить. Чтобы было – и сегодня, и завтра, и каждый день…У нас уже бутылка в день уходит – только так…
Свекровь? Выгонит меня из квартиры – скажет, что та комната в ветхом доме, благодаря которому мы ее получили – эту комнату они Витеньке покупали… Ну, что ж – выгонит меня, я уйду с детьми к дедушке и бабушке. Там мой настоящий дом, там моя комната до сих пор. Я выращу детей. Если ты не захочешь забирать сына, я его просто выращу. Буду писать книги. У меня правда, получается все лучше и лучше… Я как-нибудь прокормлю детей. Выкручусь.
– Ты разрушишь свою семью, ради…
– Это не семья, – Катя усмехнулась краем рта, и столько горечи было в этой усмешке, что Ленка прикусила губу, – Это так… имитация… Может, эта имитация еще сколько–то подержится, а может, я вернусь туда… к себе.
– Но зачем тебе это нужно, – это был главный, ключевой вопрос, – Зачем?
Катя не отвечала, только смотрела. И как тогда, во время того злосчастного телефонного разговора, Ленка поняла все без слов,
В окна хлестал дождь и казалось, и казалось, что весь мир тонет в этом бесконечном дожде. Доплыть бы, добраться до своего острова, ощутить землю под ногами. Надо было только знать, или хотя бы верить, что тебе есть, куда плыть.
Часть вторая

 То, что решилось в бессвязном и жарком бормотанье подруг, которое временами заглушал дождь – всё это вдруг стало обретать очертания. Катя оказалась права – сломить, уговорить Виктора принять ее замысел, ставший для нее какой–то «идеей фикс» –  оказалось легко.
Услышав, что она собирается усыновить чужого ребенка, вернее, настаивает на том, чтобы они оба это сделали – Виктор попробовал встать в позу.
– Я хочу, чтобы у моего сына было все, что я могу ему дать. Я не хочу ни в чем его обделять. Ни по деньгам, ни в том, что касается заботы...
На первый взгляд Виктор стоял на своем твердо. И, может быть, если бы Катя хоть сколько–то любила мужа, ее бы это смутило. Но вместо этого ей припомнились строки, которые часто повторяла ее бабушка:
Была без радости любовь
Ралука будет без печали…
– Хорошо, – легко согласилась она, – Но тогда ты будешь видеть своего ребенка только по выходным.
– Почему? – не понял Виктор.
– Потому что я соберусь и уйду…., – просто пояснила Катя.
В ту ночь Виктор делал вид, что решает очень трудную мужскую задачу. Он сидел на кухне и непрерывно курил свои привычные сигареты LM.  Вскоре в кухне стало так дымно, что поговорка «хоть топор вешай» уже не казалась преувеличением. Виктор тушил «бычки» в грязной тарелке, и подпирал кулаком большую шишковатую голову с намечающейся лысиной.
Думу думал. Как будто и вправду вся ответственность за новое маленькое существо в их семье должна была лечь на него. Хотя оба – и муж, и жена знали, что она ляжет на Катю.
Катя и сама была не рада что смотрела на мужа таким трезвым взглядом. Без подобия нежности, или хотя бы жалости, что естественно было бы по отношению к близкому человеку.   
Катя сама удивлялась себе –  она романтик до мозга костей! – откуда  вдруг такой жесткий, ясный взгляд? Препарирующий…
 «Если у меня родится девочка, надо научить ее, чтобы никогда не шла моим путем, чтобы не «выдавала сама себя замуж без любви, – думала Катя, – Но с другой стороны, я при таком раскладе никогда не буду жертвовать собой ради семьи, ради нелюбимого человека. А если и придется, то я решу всё рассудком, не сердцем.
Мне проще строить жить так, как я считаю правильным, ни на кого не оглядываясь. Но какое же одиночество, Боже мой…  Хуже, чем если бы я стояла на дрейфующей льдине посреди океана. Там, по крайней мере можно думать, что на меня Бог смотрит, а сейчас я чувствую себя так, словно и он обо мне забыл.
И что это я несу, какую ерунду, что не способна любить…. Наоборот, я как проклятая обречена любить всю жизнь – одного человека!  И если уж мне не светит, ни дня с ним  –  надо себе, наконец, в этом признаться, то этот ребенок – он ведь и правда, словно какой–то знак свыше. Только бы Ленка не передумала! Но она, кажется, решилась….»
Всю беременность Кате хотелось спать. Но в эту ночь, из–за горячечных мыслей заснула она поздно.  И не увидела, как Виктор, в конце концов «сломался»,  достал заначку, маленькую плоскую бутылку…
И выпил ее в два глотка.
Когда на рассвете Катя проснулась, в кухне всё еще горел свет, и муж тяжело спал, положив голову на стол.
 О своем решении – отстраниться от всего этого – Виктор сообщил Кате в двух словах:
–  Поступай так хочешь…
 Договоренность – в общих чертах – была достигнута, а следом выработался и план
Ленка уволилась, последние месяцы жила у тетки, неподалеку – два часа автобусом.
Катина дочь появилась на свет раньше.
Катя давно, с первого дня, знала, где будет рожать. В этом тихом, провинциальном роддоме, где за окном шумит березовая роща, где все традиции – еще с советских времен, со времен её мамы. 
Как многие в ее положении, перед родами Катя переживала, что стыдно будет кричать. Оказалось – не стыдно,  тем более, что никаких обезболивающих ей и не предлагали. Врач и акушерка, стоя над ней, ожидая появления ребенка на свет, обсуждали последнюю серию бесконечного бразильского фильма, что шел накануне по телевизору. Время от времени они вспоминали о Кате:
– Ну давай…, – подгоняли они ее, – Ты за это время уже двоих родить должна. А ты одного никак не можешь….
Когда же девочка, в конце концов, вынырнула на свет Божий, больше всего Катю поразило крохотное личико дочки, кукольное… И темные волосы. Почему–то Катя была уверена, что дочка родится светленькой, в отца…
Родных в палаты не пускали, говорить с близкими можно было только через окно – со второго этажа. Мужья, родня–приятели приходили, вешали на кусты шарики,  кричали что–то восторженное, расспрашивали о том, чего чужим ушам слышать бы не полагалось. Но сейчас не до условностей было – сокровенное слушал весь этаж.
Все в палате мечтали о выписке. Танька Бельтюкаева знала, что ее муж и машины не добудет, придет за ней своими ногами, и домой они с ребенком отправятся вот так, пешком… Хотя ей трудно было ходить после кесарева, она и в коридоре–то сгибалась пополам… Счастье еще, что их дом от больницы недалеко.
К Кате несколько раз приходила соседка. Пожилая женщина. Приносила компот, соки.
– Я по себе помню – пить все время хочется.
Лидия Геннадьевна и о младенце узнала первой. У нее дома был телефон, она звонила в роддом, справиться о Кате, ей и сказали:
– Девочка у вас…Только что унесли в детское отделение.
Соседка поспешила к Катиной двери. Оказалось, и звонить не надо, дверь не заперта. В кухне, за столом, пили двое – Виктор и его отец, Александр Григорьевич. Виктор увидел соседку, спросил :
– Ну что, там что–нибудь родилось?
Лидия Геннадьевна передернулась. Через голову свежеиспеченного отца обратилась к деду:
– Внучка у вас родилась, поздравляю…
Александр Григорьевич только вздохнул:
– Нам бы, конечно, мальчика лучше… Солдата…
Но все уже у них было решено. В семье так было принято, мальчика назвали бы  Сашей, в честь деда, а девочка  должна была стать Галей, в честь бабушки.
Когда Катя услышала об этом –  только отмахнулась:
– Не они носили, не они рожали. Мой ребенок, как хочу, так и называю.
И в ЗАГСе записала дочку – Дашей.
…. Первые месяцы прошли как в бреду. Катя училась не спать. У каждой молодой матери есть свой предел. Катя вычислила свой – неделя. Примерно неделю она может спать по два–три часа в сутки, потом ходить как зомби, но при этом исполнять все обязанности, нянчить ребенка.
Никто не вызывался помочь Кате в эти дни, свекор со свекровью не предлагали, а Кате и в голову не приходило их просить. Она знала, что дочь – ее, чувствовала, что рано или поздно она уйдет от Виктора, и Дашка останется полностью на ее руках, а следовательно, она, Катя, должна была справиться сама, и она справилась.
Вот только никогда больше Кате не снились такие страшные сны как в ту пору. Стереоскопически реальные, жуткие. Катя видела, как на ребенка нападает тигр. Мозг во сне не анализировал – откуда в городе, в квартире взялся тигр. Он просто был, и он прыгал на Дашу, со своими зубами в палец длиной и железными когтями.
Во сне Катя не кричала, а как–то сдавленно мычала. Виктор будил ее:
– Проснись, иначе весь дом поднимешь.
Все было страшно в ту пору для Кати.  Страшно впервые гулять с малышкой – на улице холодно, вдруг дитя замерзнет? Катя закутала Дашу так, что малышка, наверное, и воздуха свежего не вздохнула.
Страшно оставить  дочку даже ненадолго…
 Лидия Геннадьевна буквально вытолкнула Катю за дверь:
– Сходи к газетному киоску…
– Зачем?
– Купи себе журнал. Любой. Просто дойди до киоска и посмотри на мир. Я посижу с Дашей, ничего с ней за пятнадцать минут не случится.
И правда, не случилось. Но порвалась какая–то невидимая, тонкая как паутина нить того самого иррационального страха, и Катя теперь отваживалась если было очень нужно – сбегать в ближайший магазин или аптеку, галопом сбегать, но все–таки… Оставляла при этом дочку на мужа или на соседку. На соседку было спокойнее.
Катя просила Виктора ничего не говорить свекрови об ее, Катиных,  планах, и тот не говорил, прежде всего потому, что до последнего хотел оттянуть скандал. Он всегда так делал, с детства. Готов был врать или просто скрывать всё неприятное, все свои промахи, чтобы его не ругали… подольше. И сейчас он честно молчал до самого конца.
Оформление документов,  благодаря Катиным журналистским связям, прошло более–менее гладко. Подруга написала отказ, Катя забирала мальчика в приемную семью. Все было подготовлено заранее, все бумаги, справки…
Ленка до последнего мгновения точно оправдывалась.
– Ты знаешь, у меня роды прямо образово–показательные были, честно. Акушерка так сказала. Я и не крикнула ни разу. И мальчик здоров, совершенно здоров… Тебе не придется с ним много возиться. Он спокойный.
Обе точно умоляли друг друга, чтобы эта «сделка» состоялась.
– Я сейчас уеду в Москву, – твердила подруга, –  Там у меня еще одна тетка. Седьмая вода на киселе, но она согласилась меня приютить, пока я… Я тише воды, ниже травы буду, чтобы меня не выгнали, побыстрее найду работу зацеплюсь как–нибудь…
– Ты всегда сможешь приехать обратно. Когда он подрастет, когда наш мальчик подрастет…  Если хочешь, мы ему все расскажем. Может, он потом из нас двоих выберет тебя…
– Меня, которая его бросила?
– Но все равно же – это кровь,  он – твоя кровь, никуда не денешься…. Только сейчас не забирай, его пусть останется со мной.
– Как же ты справишься… с двумя, это же с ума сойти…
– Я справлюсь, я уже втянулась… Только не забирай.
Вот тогда пришлось сказать обо всем Галине Аркадьевне и Александру Григорьевичу. Вот тогда и разразился скандал во всей красе. Свекор и свекровь явились как на суд. Она – в чернобурых лисах, по хвосту свисает на каждую грудь, он  – и без погон выглядел полковником, привыкшим отдавать приказания.
Галина Аркадьевна опустилась на стул. И, поскольку все молчали, она заговорила первая. Холодно, как ас чужими людьми.
– В чьей голове родилась эта бредовая идея, я хочу знать?
Собственно, ей и не надо было этого спрашивать, потому что было абсолютно понятно, что в шишковатой голове Виктора она никогда бы не родилась. Вопрос был к Кате и читалось на лице свекрови ясно: «Как ты посмела?» 
Катя молчала.
– Хорошо, – продолжала свекровь тоном следователя, – Чей это ребенок?
Тут уж молчать было совсем не с руки, и Кате пришлось ответить:
– Моей подруги.
= От кого она его родила?
Это тоже было ясно – в нормальной семье детей не отдают. Значит, ребенок пригульный, от какого–нибудь пропойцы, наркомана или – в лучшем случае – от мажора, который не пожелал жениться на прости–господи– Катиной подруге.
Глава 12
Можно было устроить скандал, но Катя поняла, что таким образом ничего не выиграет.  Свекор со свекровью – на одной стороне, они напустятся на нее вдвоем, а Виктор, при всей своей недалекости, всегда носом чуял, кто одерживает верх, и примыкал к «партии победителей».
Но даже это не главное – плевать на унижения, плевать на то, что родственники сейчас будут «раскатывать ее в блинчик», главное, что рухнет ее план, а этого не должно было произойти, чего бы это ни стоило. Мальчика, Максима, Катя должна была привезти домой через несколько дней, и до той поры следовало…
– Надеюсь, еще не поздно все переиграть, – говорила Галина Аркадьевна холодным тоном, – Катерине сейчас я бы рекомендовала пролечиться у психиатра.  У нее явно после родов….гормональная буря. Иначе это вообще никак невозможно объяснить. Только что родила! Еще со своим ребенком не научилась обращаться, а это огромная ответственность! И притащить чужого… с неизвестной наследственностью… это ничуть не лучше, чем принести в подоле!
Тем же холодным, не допускающим возражений тоном, Галина Аркадьевна перечисляла случаи, когда создание приемной семьи оборачивалось катастрофой. Один раз ребенок оказался больным, психически неуравновешенным и, помучившись непродолжительное время, супружеская чета сдала его обратно. В другом случае приемная дочь выросла настоящей оторвой, и обворовала приютившую ее семью. Третий эпизод был самым страшным –  парень убил приемного отца,  между прочим, психолога по образованию.
Катя знала все эти случаи, о них в разное время писали в местной газете. Она понимала, что свекровь не врет, а просто безбожно на нее давит.  Родители Виктора сидели, Катя стояла перед ними, привалившись к стене, опустив глаза, и не возражала ни словом.
– Ну что, – спросила Галина Аркадьевна, наконец, – Я тебя убедила?
– Я подумаю, – сказала Катя после пауз. Она не поднимала глаз.
Катя понимала, что свекровь не удовлетворена этим ответом, и он лишний раз подтверждает ее мнение о невестке. «Тихушница, – называла ее свекровь за глаза, но говорила это так, что невестка могла и услышать, – Самого худшего можно ждать именно от тихушниц. Вот Алка (первая подруга Виктора) могла и вспылить, и наговорить лишнего, но потом остывала, и обязательно слушалась. Понимала, что мы ей не враги. Что все их с Витей финансовое благополучие строится на нашей помощи…. А эта всё выслушает, глазки в пол опустит, и в итоге сделает по–своему.
Мучительный для Кати разговор длился долго, но свекор со свекровью уходили успокоенными лишь отчасти.
– Как ты думаешь, она нас послушается? – спросила Галина Аркадьевна у мужа уже на улице.
Александр Григорьевич только пожал плечами.
Катю же ждал «второй раунд переговоров», и в душе она трепетала.  С Виктором она проговорила всю ночь напролет.
– Ты понимаешь, что папа и мама заботятся о нас обоих? – таковы были аргументы Виктора, – Если бы речь шла хоть о девочке…. С ними проще… Но мальчик с неизвестной генетикой…
Под утро Катя сказала чуть слышным от усталости голосом:
– Хорошо, я сейчас напишу расписку.  Этого мальчика я готова содержать сама. И если – рано или поздно – мы с тобой разведемся – никаких алиментов на Максима ты платить не будешь, и ничего из твоего имущества ему не достанется. Надеюсь, это успокоит и тебя, и твоих родителей.
Ни Виктор, ни Катя не знали доподлинно, будет ли такая расписка иметь юридическую силу, но Виктор сдался. Таков он был по сути своей – старался для всех выглядеть хорошим, ни с кем не ссорился, и если для этого надо было что–то утаить или в чем–то солгать, он с готовностью шел и на это.
– Но почему ты так бьешься именно за этого ребенка? – только и спросил он, и тут догадка пришла ему в голову, – Может….может ты имеешь к нему какое–то отношение?
– Когда Максим будет у нас, – ответила Катя, – Можешь сделать любую экспертизу, и убедиться, что никакого родства между нами нет.  Я всегда хотела сына, но не знаю,  будет ли он у меня. А с Леной я дружу с детства. Для меня тут все сошлось – и исполнение мечты, и помощь подруге.  И еще – знаешь что… Хоть у меня и есть сестра, но росла я у бабушки с дедушкой одна. Мне друзей заменяли книжки.  Один раз, когда моя сестренка тоже приехала к старикам, мы заболели обе. Просто простудились. Простуда – страшно неприятная вещь, но для меня это запомнилось как счастливые дни. Ты не представляешь, как весело вдвоем, за компанию – парить ноги в ванне с горячей водой, пить чай с медом и даже лежать с банками на спине… А у Дашки такого одиночества не будет – у нее сразу появится брат, практически ровесник.
– Не научилась бы она от него чему–нибудь плохому, – только и сказал Виктор.
… Теперь одна комната стала настоящей детской. Две кроватки под пологами, рисунки на стене. Катя не отличалась художественными талантами, но ей доставляло настоящее наслаждение – самой украшать эту комнату. Она как могла перерисовывала картинки из детских книг, раскрашивала их, потом наклеивала прямо на обои. Когда–нибудь ее ребята развесят тут свои собственные работы.
Родители Виктора сначала едва не разорвали отношения с молодой семьей. Они не приезжали, а когда им хотелось повидать сына, они звонили Виктору и звали его к себе.
Лишь очень, очень нескоро отношения восстановились, но сделались весьма своеобразными. Галина Аркадьевна и Александр Григорьевич появлялись нечасто, и подчеркнуто привозили гостинцы лишь для своей внучки. Когда дети достаточно выросли для того, чтобы что–то понимать – это удивляло их самих.
Даша знала, что у нее есть дедушка и бабушка, что на пороге они всегда появляются с подарками.  Будет ли это дорогая кукла, которую не могли купить ей родители, или нарядное платье – она не могла угадать, но знала, что подарок ее непременно порадует. И что можно броситься на шею старикам – ее нежно обнимут в ответ.
Максиму же Галина Аркадьевна холодно сказала:
–  Я не твоя бабушка, – и через голову мальчика обратилась к снохе, – Катерина, скажите своему ребенку, чтобы он называл нас по имени–отчеству. Мы – слава Богу – ему никто…
Катя взглянула в глаза мальчику, и увидела в них только растерянность и боль – какую–то взрослую боль, хотя малыш был еще слишком мал. С тех пор она всегда старалась заранее увести Максима из дома, покупала ему игрушки, или вела туда, где ему давно хотелось побывать.
В итоге ей пришлось объясняться и с Александром Григорьевичем.
– Катя, вы делаете это нарочно? – напрямую спросила свекор, – В прошлый раз ваш мальчик рассказал Даше, что вы водили его в парк на аттракционы, а потом в кино, и теперь внучка говорит нам: «Дедушка–бабушка, можно, я быстренько с вами повидаюсь, пока мама с Максом не ушли далеко, а потом побегу и догоню их»…Вы противопоставляете….
– У меня двое детей, – теперь Катя не опускала глаза, – Я не препятствую вам видеться с внучкой, но мой сын не должен страдать от того, что вы так явно демонстрируете свои предпочтения.
 – Я читал писульку, которую вы дали Виктору – если дело между вами когда–нибудь дойдет до развода, это так – бумажка. Но учтите, мы будем бороться всеми мерами, чтобы Вите не пришлось отвечать за вашу… неизбирательность.
– Не придется, поверьте.
…Между тем, времена наступали трудные. Катя еще успела выйти на работу после декрета, но потом редакция, где она работала – закрылась, а сама газета превратилась в еженедельник на четыре полосы, где печатали только документы администрации, и ее же объявления.
Работу найти не удавалось, и найти места в садике для детей тоже не получалось никак.
Виктору и в голову не приходило, что к нему могут быть какие–нибудь претензии. Он–то был на службе, и пусть платили ему мало и нерегулярно, но по сравнению с женой он чувствовал себя добытчиком и кормильцем. Получив зарплату, он оставлял себе карманные, не только на проезд, но непременно и на сигареты любимой марки, и на то, чтобы выпить, когда захочется. На остальные деньги Кате приходилось кормить всю маленькую семью.
Годы спустя Катя думала – у нее мало что осталось в памяти о том времени. Стыдно становилось, когда дети просили – мол, расскажи о нас, когда мы были маленькими. 
Бесконечная лента серых будней, и лишь какие–то моменты – яркими вспышками.
Курица. Огромная старая «маточная» курица,  которую ей посчастливилось купить по дешевке. Виктор разрубил птицу на маленькие куски. Каждый кусок – это день, это кастрюля супа с лапшой, основная еда для всех. В ту пору  дети попали в больницу, у них было что–то легкое, инфекционное, подцепили от соседских ребят. Но и у Даши,  и у Максима начался безбелковый отек, глаза заплыли, и врач, взглянув на анализы, предложила перевести детей в другой стационар – уже надолго.
– Анемия средней степени…. Зачем рожать, если доводить до такого состояния?
«Гуманитарный паек».  Его выписали соседке, многодетной матери, а она сказала Кате
– Сходи на этот раз ты, забери всё, тебе нужнее….
Катя несла сумку, где плотно теснились пакеты с мукой, сахаром и крупами, бутылки с постным маслом, консервы…. Сумка была безмерно тяжелой, парк казался бесконечно длинным, Катя отдыхала каждые несколько шагов, но сердце грела мысль, что теперь несколько недель они все могут не думать о еде, запаса хватит надолго.
И дача. Это уже вообще было чудо. Знакомая Кати, старая врач позвонила и сказала:
– Деточка, ты не хочешь забрать мой участок? Только он очень запущенный.  Нам в свое время давали от больницы, но мне постоянно было некогда заниматься землей. Я работала столько, что домой приходила только ночевать.
– Но у вас же есть сын…
– Но он у меня хирург. Один раз он помогал мне собирать малину, с непривычки исцарапал все руки, его потом две недели не пускали в операционную…
– Лидия Геннадьевна, но вы же можете продать…
Старая врач помолчала
– Деточка, сейчас там заросли, и у домика провалилась крыша.  Хорошей цены мне за этот участок все равно не дадут. Пусть лучше будет доброе дело. Я напишу на тебя дарственную…
Катя положила трубку и расплакалась. Такой была самая яркая память о тех годах. Курица и бесконечный водянистый безвкусный суп из нее. Неприподьемная сумка, которую Катя все–таки доволокла до дома. И дача, которая стала настоящим спасением.
Глава 13
Термин «созависимая» Катя узнала гораздо, гораздо позже, уже когда прошла этот путь до конца. А начиналось все так невинно…
Гости.
Виктор обожал ходить в гости, и выходные, проведенные дома, были для него «пропащими днями». Муж настаивал на том, чтобы они навещали его многочисленных дядюшек и тетушек, или его собственных закадычных друзей, в подсчете которых Катя всегда сбивалась.
Пока она была молодой, то есть, новоиспеченной женой, она слушалась. В субботу покорно собиралась и сопровождала мужа. По дороге они заходили в магазин, брали что–то к чаю (нельзя же прийти с пустыми руками), и водку, а если были при деньгах, то – хороший коньяк. Виктор настаивал на том, что почти всё вино – «паленое», что именно им легко отравиться, или хотя бы схватить от него тяжелое похмелье. Впрочем, это не мешало Виктору – когда крепкие напитки кончались – пить стакан за стаканом – самодельное вино очередной тети Зины.
Кате в таких компаниях было неуютно. Ни одна из тетушек и ни одна из жен Витиных друзей не стала ей подружкой. Всегда выходило так, что они разговаривали будто на разных языках. Катя пыталась подстроиться  –  слушала про чужие болезни и ремонты, про поездки и заготовки, где нужно – сочувствуя, где надо – восторгаясь. Но делала она это, видимо, так, что фальшь лезла изо всех щелей, и рано или поздно разговор увядал.
А Виктор напивался так быстро, и терял облик столь полно, что главной задачей Кати становилось – доставить его домой, хоть на такси.
Когда появились дети, гости для Кати, слава Богу, закончились. Виктор понимал, что оставить детей не с кем, тем более его собственная мать предупредила сразу:
– Я своих отнянчила, теперь – ваша очередь.
И с собой такую малышню не возьмешь, будет только мешать.
 Виктор смирился с тем, что жена его по выходным остается дома. В свою очередь, Катя отпускала мужа без звука, понимая, что он напьется все равно.  И если он будет, сначала «подшофе», а потом и в полный «драбадан» шататься по дому – они непременно поссорятся.
Третий вариант, когда муж в субботу и воскресенье, даст жене немного перевести дыхание, возьмет на себя  заботу о ребятах – даже не рассматривался.
Но дальше все стало еще хуже. Теперь уже терпеть от выходных до выходных Виктор не мог.  По дороге с работы он заходил в недорогой бар «Вина Кубани», там, помимо вин, торговали крепкими настойками –  и в стаканы, и «с собой». Катя знала это место, несколько раз она покупала там вино к праздникам.  И всегда там можно было увидеть за стойками пару–тройку мужчин с синевато–багровыми лицами, местных завсегдатаев.
А однажды ей позвонила женщина, которая там работала:
– Придите, заберите мужа…Он уже лыка не вяжет.  Еле заставила его ваш телефон сказать. Если не придете – я полицию вызову.  Мне закрываться надо, а он не уходит, требует налить ему еще…
«Что дальше? – с горечью думала Катя, надевая пальто, –  Дети подрастут, и им начнут говорить сверстники – мол, заберите папку из парка, он там пьяный на скамейке валяется»…
Особенно тяжело приходилось Кате поздней осенью и зимой. Денег в семье хронически не хватало. То, что могло залатать бесчисленные мелкие дыры в бюджете, уходило на «крепенькое». Рушились планы.  Пойти куда–то с детьми, весело отпраздновать Новый год – куда там! Папа снова набрался….
И соседки, и Галина Аркадьевна поучали – с пьяным нельзя говорить, нужно подождать, пока протрезвеет… И сколько же раз Катя дожидалась этого момента, сжигаемая изнутри яростью, пока Виктор мирно и даже блаженно похрапывал на диване.
Проспавшись, он охотно просил прощения, мог встать на колени, мог даже заплакать. И, первое время, Катя, не привыкшая к мужским слезам, неизменно прощала его. Тогда Виктор от облегчения начинал рыдать уже по настоящему, обнимал ее ноги, Катя гладила его по голове и ей тоже становилось легче на душе от того, что она простила.
Но чем дальше, тем хуже шло – обиду сменило равнодушие. А это уже была трещина в семейном древе; оно – это древо – словно расщеплялось надвое, и уж не сохранишь, не приживишь части ствола друг к другу.
Запои Виктора больше не сводили Катю с ума, раздражение свекрови («У хорошей жены муж не пьет, ты высадила ему на шею чужого ребенка, нагрузила сверх всякой меры, вот он и свернул не на ту дорожку») – больше не задевало Катю сильно.
Когда наступала весна, ее отдушиной становилась дача. Сосед построил на участке дом, а Кате отдал по дешевке бытовку. И молодая женщина приладилась к ней, там был у нее настоящий дом, и этот уголок в лесу у озера, полюбили и ее дети.
В город добираться было просто – остановка рядом, четверть часа автобусом... И как только становилось тепло, Катя забирала детей и уезжала. Уже сойдя на остановке, все трое «переносились» в другой мир.
После небольшого, но всё–таки города – сырой, насыщенный запахами лесной воздух, земляная дорога мимо маленького озера, металлическая ограда с калиткой… А дальше – участки, между которыми зачастую и забора не было, так – камушки, обозначающие границы, или кусты, посаженные по меже…
Даша и Максим привязались к даче так, как могут привязаться только дети, не обремененные трудом. Приствольные круги вокруг деревьев, наполненные водой из шланга, становились для них «каналами» с лодками–щепками. Из бутона мальвы, нескольких прутиков и лепестков, выходили отличные человечки, шалаш, построенный в тенистом углу, стал личным домом ребят, и оба долго верили, что в «большом» озере за дачами, живут русалки и прочие персонажи из завораживающих сказок Гоголя.
Катя купила с рук старенький компьютер. По счастью, она могла работать на дому.  Вела тематические полосы – «Страницу дачника», «Тропинку к храму», «Заметки краеведа». Только что появившийся интернет был на даче недоступной роскошью, и Катя сама отвозила материалы в редакцию, благо – было недалеко. А за детьми в это время приглядывала ее соседка и тезка – тетя Катя. В качестве ответной любезности, Катя брала у соседки «поручения» – зайти в городе в аптеку, привезти кое–что из продуктов.
Катя знала, что такой ее образ жизни вызывает у свекра со свекровью глухое негодование. «Жена должна быть при муже», – это для них всегда была аксиома, и оба приводили в пример Галину Аркадьевну, которая следовала за мужем–военным, как нитка за иголкой, и – было в молодости время – когда в комнате, переполненной родственниками – им приходилось спать на матрасе под столом.
– Ты потеряешь Виктора, – холодно говорила невестке Галина Аркадьевна во время редких встреч, – Ты должна приложить все силы, чтобы муж вел себя так, как тебе нужно. Он пьет? Так отучи его…
Иначе считала соседка тетя Катя, четверть века прожившая с алкоголиком и, наконец, избавившаяся от него. Она только рукой махала:
– Горбатого могила исправит…
И Катя жила одним днем. Ходила с детьми в «дальние страны» – в бесконечные леса, тянувшиеся за дачами. Они вместе учились отличать голоса птиц, запоминали названия растений… Возвращались домой страшно голодными, и Катя на плитке варила нехитрый суп.  А потом дети сладко спали, и теплый воздух колыхал шторки в открытых окнах.
Благостная картина, но Катя ощущала, как сгущаются тучи. И, наконец, произошло то, о чем соседка сказала:
– Видно свыше кто–то так рассудил.
Виктор подал на развод, предупредив Катю, что алименты будет платить только на дочь. И в то же время Катя потеряла бабушку (деда на стало еще раньше). Свою половину дома старики завещали почему–то не внучке, которую воспитали, а правнучке…
Так или иначе, теперь Кате с детьми было, куда уйти.
Глава 14
Их развели на удивление быстро. Виктор принес справку о зарплате, неожиданно крошечной. Катя, услышав сумму, которую зачитал вслух судья, удивленно подняла брови. Значит, муж, теперь уже почти бывший, сменил место работы. Или его отец подсуетился, чтобы получить нужную справку – тогда алименты оказывались и совсем уже микроскопическими.
– У меня есть основания не верить этому документу, – начала было Катя.
– А у меня – нет, – с усмешкой сказал судья.
Катя перевела взгляд за окно, ей хотелось, чтобы никто не увидел выступившие у нее на глазах слезы. За окном был парк, отсюда не видно, но в этот час там дети катались на аттракционах и ели мороженое.
Мужчины всегда стоят друг за друга. Наверное, и этот судья решил, что Катя – склочная баба, которая решила обобрать экс–супруга. Она не стала спорить с судьей, не попыталась ему что–то объяснить, так и смотрела за окно, односложно отвечая на вопросы.
– Если материальное положение вашего бывшего мужа изменится – сумму алиментов можно будет пересмотреть, – судья подобрел, видя, что она не спорит.
Катя ничего не ответила.
С тех пор она каждый месяц получала полторы тысячи, которые даже при их скромном бюджете всасывались в хозяйство и растворялись в нем совершенно незаметно. Так вода всасывается в песок.
Виктору вскоре родители нашли другую жену – постарше Кати, уже с ребенком, мальчиком. Узнав об этом от третьих лиц, Катя не испытала ни ревности, ни обиды – только плечами пожала. Ей было непонятно, кто может долго выдержать ее бывшего мужа. Но, видимо, новая супруга была из таких, из «цепких». И теперь прилагала все усилия, чтобы Виктор даже не вспоминал о дочери, чтобы ей ни сейчас, ни потом не досталось от отца ничего.
Но Катю и это не задело. Она сказала Даше только:
– Если когда–нибудь потом он сляжет, и  кто–нибудь скажет тебе, что ты должна ухаживать, напомнит про твой дочерний долг, помни только, что ты ничего ему не должна, он фактически бросил тебя, маленькую…Всю заботу о том, чтобы поставить тебя на ноги – оставил мне.
Старый дом принял их так, словно Катя ушла только вчера, а теперь вернулась – вместе с детьми. Все традиции были так живы в памяти Кати, что она без всякого труда приучила к ним детей.
Бережно обращаться с книгами, не брать из домашней библиотеки новый томик, если не поставил на место тот, что уже прочитал.
В определенном порядке расставлять посуду на полке.
Следить, чтобы в графине на овальном дубовом столе в гостиной, всегда была вода.
А на Рождество трижды открывать форточку и звать: «Мороз, мороз! Идем кутью есть…»
Этот дом в их семье все воспринимали не как четыре стены, а как близкую родню, восьмидесятилетнего деда, который разделил с ними всё – бедность, болезни, горе и радости. Сад кормил их первой зеленью, здесь в малиннике, «паслись» дети. Поздней осенью, пока еще не включили центральное отопление – дом грел их, они топили голландскую печь, которую сложили когда–то, в конце сороковых годов прошлого века немецкие военнопленные – именно они строили эти дома.
И Кате не приходило в голову  продать дом – она даже менять здесь ничего не хотела. В этих деревянных половицах были следы от маленьких гвоздиков – к Новому году ее дедушка ставил в гостиной елку, приколачивал крестовину. Этих дверей касались дедушка и бабушка, в эти окна они смотрели… На стенах висели бабушкины вышивки, семейные портреты… На косяке двери уцелели пометки  Катиного роста…
Четыре поколения принял старый дом – дедушку с бабушкой, Катину маму и ее брата, саму Катю, и теперь  – ее детей.
Да, это были не просто стены, а – судьба.
И те друзья, еще школьных лет, которые – нечасто – но заходили к Кате в гости, радовались, видя, что всё здесь сохранилось, осталось  таким же, как и в их памяти.
– Плохим людям тут не комфортно, – сказала как–то одна из подруг.
– Да, пожалуй,  – согласилась Катя, – Я только не скажу «плохим людям», но тем, кому со мной не по пути. Есть ведь такое понятие как «бабушкин» ремонт. А здесь, у меня, он, пожалуй, «прабабушкин». Но если меня сразу начинают учить, как перекроить тут все на современный лад… Как правило эти люди больше не приходят.
Катя работала в редакции.
Когда она позже оглядывалась на эти годы, ей казалось, что пролетели они удивительно быстро. Дни сливались в недели, недели – в месяцы и годы, которые не слишком отличались друг о друга.
Дети пошли в школу. Окончили начальную, перешли в средние классы, потом в старшие, и вот уже – недалек выпуск.
Даша росла похожей на отца, но в ее варианте все сошлось красиво. Светлые волосы, голубые глаза, тонкие черты лица… Она почти не читала книг, что удивительно – ее мать была запойным книгочеем, и дома книги стояли всюду, даже не полках в коридоре.
Но Даша рисовала, проявляла явные способности, в изостудии ее работы неизменно отправляли на выставки.
Максим… Говорят, что мальчики похожи на мать, но в нем не было почти ничего от Лены. Зато как часто Катя узнавала в нем Алексея! Такой же стройный, даже изящный, глубоко посаженные глаза, темные, жгучие…
Лена за все эти годы объявилась лишь однажды – коротким телефонным разговором, сначала перепугавшим Катю, а потом подарившим ей чувство тихой радости.
Оказалось, что Лена вышла замуж – и счастливо, у нее у самой двое детей. Но ни муж ее, ни мальчишки никогда не слышали про Максима – и Лена не хотела, чтобы тайна раскрылась.
– Тебе ведь он не в тягость? Нет? – допытывалась она, – Ты ведь сама захотела… Я ведь, может быть, избавилась бы, если бы не ты…
– Не говори так! – в голосе Кати зазвучал ужас, и она перевела дыхание, – Я рада за тебя, очень.  Нет, я нисколько не обижаюсь… И не обижусь, если ты не приедешь.
– Когда–нибудь! К старости, наверное, – повеселевшим голосом пообещала подруга, – Непременно!
Она даже карточки Максима не попросила. Катя была рада и этому. Сын остался полностью ее, так и должно было быть.
Несколько раз Катя водила Максима в кино, на те фильмы, где играл его отец. Она и словом не заикнулась об этом, а ему и в голову не пришло. Сам Максим не проявлял никакой склонности к лицедейству. Он был талантлив во многом – его хвалили учителя биологии, химии, физики…
Катя жалела, что не может показать детям мир – ее зарплата не позволяла этого. Но, когда ее посылали на журналистские задания, она старалась обязательно взять с собой кого–нибудь из детей, а то и обоих. Так, ее ребята, лучше, чем их одноклассники, знали родной край, побывали и в пещерах, о которых большинство не слышало, на дальних родниках, у чудом уцелевших старинных храмов.
А Максим еще и подружился со спасателями.
Глава 15
Они сидели на скамейке, на небольшом пригорке –  над городским пляжем. Сидели обычно по двое – в синих футболках, в кепках, крепкие парни, как в сказке – «два молодца, одинаковы с лица». Недалеко от берега покачивался катер, и можно было подумать, что он как раз и есть рабочий для спасателей. Но на самом деле катер принадлежал местному бандиту, а у ребят была маленькая моторка, и работы на ней им хватало.
То, кто–нибудь из пожилых людей вспомнит, что в молодости  «переплывал Волгу» и решит повторить подвиг прежних лет.
То кто–то отправится на ближние острова, а потом засуетится – как оттуда выбраться?
Мамаши, поглощенные пивом и общением в телефоне, упускали из виду детей, а рядом ГЭС и шлюзы – приливы–отливы страшны малышам.
Молодежь лезла к козлу – статуе, установленной на крутом обрыве. И порою селфи заканчивалось плохо – тех, кто срывался с обрывы, достать можно было только «с воды».
Зимой хватало хлопот с крещенскими купальщиками, среди которых встречались даже старушки, и требовалось провожать их по скользкой тропе к проруби, и следить, чтобы ни одна не утонула.
Но Максим прибился к спасателям как раз летом, и с тех пор много времени он проводил с ними. У них научился плавать как рыба, знал наперечет окрестные острова, и опасные места Волги – где сильное течение и водовороты.
А один из спасателей – Саша – помешан был на загадочных местах края. Такие везде по России можно найти – там дома с привидениями, аномальные зоны, где останавливаются часы и путаются дороги,  там «миражи» в небе, словно гигантские картины  – инопланетные пейзажи…
Катя, в силу своей работы, знала об этом многое, и остерегала сына:
– Только не ходи в штольни…
Старые, еще начала прошлого века штольни, где добывали известняк и доломит, представлялись ей апофеозом опасности. Давно штольни эти были заброшены. И, хотя известно было, что тянутся они на двенадцать километров под землей, никто не мог бы пройти их полностью из–за завалов. Заблудиться или попасть под очередной, «свежий» обвал было легко. Еще опасней было – попытаться согреться у костра. В самое жаркое лето, когда на улице плавился асфальт, температура в штольнях не поднималась выше пяти градусов, и находились наивные (или «остолопы» как называл их Саша), которые складывали костры из старых крепей…То, что крепи эти пропитаны креозотом, то, что можно здорово отравиться или задохнуться в дыму, отчего то не приходило им в головы.
У Саши жив был в памяти случай, когда четверо студентов решили погреться у костерка. Потом люди заметили дым, тянущийся из «пасти горы», из входа в штольни. И спасатели, у которых заканчивалась смена, и к тому же не было у них нужного оснащения, не стали вызывать профессиональную подмогу –  все–таки пошли искать парня и трех девушек, потому что их родители умоляли: «Скорее, может быть, их еще можно спасти…».
Трое спасателей разделили участь ребят, и Саша с тех пор настаивал на том, что входы в штольни надо вообще закрывать решетчатыми дверьми. Биологи не позволили – в глубине горы поселились какие–то особо ценные летучие мыши… размножались, зимовали….
– Только не в штольни, – повторяла Катя.
– Мама, что я, дурной? – возмущался Максим, –  Мы с Сашкой в эти выходные на лесной кордон и обратно. ..
В старших классах Максим знал уже все окрестные родники, все заповедные уголки, как шутила его сестра – «все деревья» наперечет  – и водил экскурсии от национального парка.
Когда же мать задала ему вопрос о том, куда он собирается поступать – у Максима не было сомнений.
–  В академию МЧС…
– Не поступишь.
– Я не в Москву, я в другую, которая – в Иваново. Там конкурс меньше… Не пройду – пойду к Сашке на станцию, у них там как раз есть вакансия. А с академией попробую на следующий год.
В глазах сына Катя увидела фанатичный огонь – и отступилась, хотя ее гораздо больше устраивало бы, чтобы в профессии Максима не было ни толики риска, и чтобы каждый день, в семь вечера, он сидел на кухне, за ужином.
Что же касается Даши, то здесь генетика была налицо. С детства Даша обожала писать сочинения на свободную тему, сочиняла стихи и рассказы, и при первой же возможности напрашивалась с матерью в журналистские поездки.
– Журфак, – ответила она с тою же непреклонностью, что и брат, когда мать, в свою очередь, задала ей вопрос о будущем.
На выпускном вечере Катя плакала, и это ей здорово мешала. Она работала – бегала с фотоаппаратом по площади, снимала нарядную молодежь вс красными лентами через плечо – для субботнего выпуска газеты. А глаза застилали слезы, и Катя никак не могла понять – резким кадр получится или нет.
Ей очень хотелось вместе с другими родителями до полночи просидеть в кафе, а потом проводить выпускников «встречать рассвет». Но Катя позорно сбежала после салатов, не дождавшись даже «горячего», и дома провалилась в сон, едва успев опустить голову на подушку.
Только теперь Катя могла признаться себе, как страшно ей было все эти годы. Она боялась заболеть, страшно боялась «выпасть из строя», потому что вся ответственность за детей лежала на ней. Если бы с ней что–то случилось, кто поставил бы их на ноги? Теперь они – совершеннолетние, им не грозит никакой детдом, у них аттестаты на руках, а у Дашки еще и медаль… Катя проснулась среди ночи, вернее, уже на рассвете, так как светать начинало в июне в половине третьего. И плакала долго–долго, сладкими слезами, как будто избавилась от каменной плиты, все эти годы лежавшей на ее плечах.
Удивительно, но при высоком конкурсе – в вузы поступили оба, и Максим, и Даша.
Август прошел в торопливых сборах – ничего не забыть, не упустить….
А потом Катя осталась одна, в доме своего детства, который заливало неяркое, уже почти осеннее солнце.
В доме были две двери. «Парадная», от которой ход шел к калитке, и задняя, ведущая в сад. Эта вторая дверь стояла открытой целыми днями. Пахло яблоками, грушами и уставшей от зноя травой…
– Ну что, вырастили мы их? – сказала Катя дому, погладив теплые доски веранды, – Встали наши птенцы на крыло, разлетелись…
Она взяла отпуск, но никуда не поехала. Кате хотелось просто тишины. Никуда не спешить.
Не надо ни о ком заботиться – готовить к сроку еду, не надо застилась постель, которую Даша постоянно забывала убрать, не надо гладить рубашки Максима.
Катя жарила себе картошку – стругала соломкой пару картофелин на чугунную, еще бабушкину сковороду, на которой никогда ничего не подгорало. Картошка и чай, и яблоки из сада – вот и вся  еда, даже в магазин выходить не нужно.
Когда приближалась ночь, Катя выносила в сад подушку, ложилась на садовую скамейку и смотрела как падают августовские звезды. Длинный прочерк по небу – точно Бог чиркнул спичкой, а потом она погасла. Хотелось даже загадать желание, как в детстве. Но какое? Потом Катя придумала – чтобы дети были живы, чтобы с ними ничего не случилось.
Себе она не загадала ничего, может быть, потому, что сейчас бессознательно отнесла себя к детям. Вернулась вся та память, все те ощущения, которые были когда–то…
Катя вспомнила, где в лесу, за детской больницей, росли те кустики земляники, на которых ягоды неизменно краснели к первому июня. Вспомнила пожарную башню, арку на самом верху. Когда–то Катя думала, что там живет Марья–царевна, и сторожит ее дракон, так что из башни тоскующая Марья может смотреть на город…И проталина вспомнилась, где появляются первые цветы, и дикая яблоня, на ветвях которой они когда–то с Ленкой сидели, рассказывая друг другу страшные истории…
Но странным было бы, если бы Катя сейчас полезла на ту яблоню, даже если дерево еще живо… 
Душа не бывает старше четырнадцати лет, но кто из людей, глядя на женщину с сединой в волосах, мог бы об этом догадаться?  Сказали бы – сумасшедшая.
И Катя возилась в саду, где еще росли деревья, посаженные ее дедушкой…
Она порадовалась, что не заставляла детей работать «на земле», когда им этого не хотелось, просто из чувства долга. Нет, Максим помогал, и даже охотно, но Даша всей этой садовой работы терпеть не могла, и Катя ее не принуждала.
Сама она любила сад в детстве, когда он был для нее целым миром, и вот теперь вернулась к нему душою, когда на горизонте уже замаячила старость. Прежде Катя не понимала, как можно с любовью делать самую простую работу – полоть грядки, оставляя их за спиной чистыми, будто умытыми. А теперь она стала жалостлива – опять же, как в детстве. Она вылавливала из садовой бочки упавших туда насекомых и радовалась, когда они улетали – чуть ли не у нее с руки…Она выхаживала слабые растения.
И было особое счастье в том, чтобы вдруг плюнуть на все, замереть, закрыв глаза и закинув голову – и слушать, как поют птицы… Кто ж их знает, как они называются, это дедушка различал их всех по голосам… Но они пели, а порою куковала кукушка, и Катя наслаждалась каждым мигом, растворялась в нем, старалась удержать лето – перед поздней осенью и зимою, которые кажутся бесконечно долгими в их краю.
Катя знала, что осень теперь – ее время, что она будет до последнего, до холодных дождей и ранних вечеров, бродить по лесу, где золото повсюду – и под головой, и под ногами….
Она больше не страдала от того, что любовь, та, которую она встретила в юности, и пронесла через годы, что любовь эта так и осталась недостижимой. Эту любовь заслонила бОльшая – к самой жизни, к миру, и уж эту любовь никто не мог бы у Кати отнять.
Глава 16
Даша ехала домой.
…Несколько лет назад, окончив институт, она засобиралась вместе с подружкой в столицу. Матери она сообщила об этом с опаской. Мать, может быть, ожидала, что Даша будет на нее похожа больше – в университете, в чужом городе, станет тосковать по дому, будет мотаться в родной городок на каждые выходные, а после, получив диплом, устроится в местную газету, или на любую другую работу, но так, чтобы не уезжать из семьи.
Однако у Даши все пошло по–иному. И в самом универе, в годы учебы, и в общежитии, она чувствовала себя как рыба в воде. Сразу завела подруг, на втором курсе уже поселилась с подружкой в двухместной комнате, и в выходные не было им обеим лучшего развлечения, чем шататься по областному центру – с его кино и театрами, кафешками, магазинами, парками, с обилием людей, огней, впечатлений, приключений….
Не купить, так посмотреть, вдохнуть,  хоть так – ощутить своим….
Даша и подработку к стипендии себе нашла – писала короткие репортажи сразу для нескольких городских изданий. Профессиональным журналистам это было на руку – расторопную, не без таланта студентку, можно было отправить на очередное «задание»  – по вечерам или в выходные, вместо того, чтобы тащиться  самим.
И это оправдывало Дашу, когда она звонила домой и говорила, что в эту субботу приехать опять не сможет.
Мать она все же навещала, но больше потому, что так положено, и иначе было бы некрасиво. Даша приезжала, подолгу отмокала в ванной (в общежитии был только душ), ела шарлотку, которую любила, и которую мать пекла к ее приезду. А потом у нее как–то находились поводы нырнуть в интернет, и гораздо больше в эти считанные часы дома – Даша проводила за ноутбуком, чем за разговорами с матерью.
И всё же она сделала для Кати много, очень много, но началось это случайно.
После того, как дети разъехались учиться, у Кати появилось время. И теперь она, не стыдясь того, что «увиливает от хозяйства», садилась по вечерам за свои рукописи. Было у нее уже несколько законченных книг, и она даже решилась разослать их по издательствам, но немедленно получила отовсюду отказы. Однако так ей хотелось с кем–то поделиться, так ей мечталось найти подобных себе, пишущих, что стала она выкладывать свои маленькие рассказы на сайт «Литсовет». Читателей здесь было мало, собирались в основном те, кто считал себя  неоцененными гениями. Критика лилась щедро, и Катя уже боялась публиковать что–то новое. Непривычная к подобному, она расстраивалась ужасно. Казалось, ей плюют в душу.
А потом как–то вечером,  Даша, щелкая мышкой по иконкам на рабочем столе, открыла одну из ее повестей – прочла за пару часов и спросила, не вполне веря:
– М–а–а–м?
Катя подошла, глянула через плечо дочери на экран, и кивнула.
Дочь и стала для матери на том, первом, этапе, кем–то вроде литературного агента. Она по просьбе Кати, придумала для нее псевдоним,  завела  страницы в соцсетях и сама вела их, стала выкладывать работы матери на другом литературном сайте, более популярном, куда много народу заходило почитать новинки «прямо сейчас из–под пера», пообщаться с авторами. Читатели тут были гораздо доброжелательнее, и Катю приняли душевно.  Она не строила из себя гения, она прошла тот же жизненный путь, что многие из читательниц, так же выживала в девяностые, растила детей, и варила обед из того, что выросло на грядках. И хотя почти всегда человек пишущий, для произведений своих –  «из собственной судьбы выдергивает по нитке», Катя никогда не упоминала Алексея, но читательницы почувствовали, что  и здесь роднит авторшу с ними  общее – та же тоска по несбыточной мечте, какую испытывали многие из них. Кто–то сильнее, кто–то слабее, кто–то еще надеялся, а кто–то уже думал, что подобное бывает лишь в книгах…Но куда хуже приняли бы женщины, если бы Катя писала, что счастлива в семейной жизни, и тыкала бы этим счастьем им под нос.
Поэтому, когда сначала Дашина  подруга, а потом и сама Даша на выпускном курсе загорелись мыслью о Москве – она думала, что мать огорчится, будет уговаривать ее остаться.
Даша вспомнила, как мать рассказывала ей о  своей знакомой, у которой в столицу –  одна за другой –  переехали обе дочери, одаренные музыкантши. Женщина очень горевала, что осталась в пустой квартире, что дочери уже не вернутся, разве что изредка заедут в гости.
– Вот и стала я под старость одинокой, – говорила знакомая, – Растила своих девчонок,  вырастила, а они…
Даша ожидала чего–то подобного, тем более, она была для матери незаменимым литературным помощником. Но, к ее удивлению, Катя лишь посмотрела на нее долгим взглядом, будто запоминала, а потом кивнула.
– Ты не против? – осторожно спросила Даша.
– Как я могу быть против? Это твоя жизнь.
Они помолчали, и в эти минуты Даша чувствовала с матерью большее родство, чем когда–либо раньше.
– Я всегда старалась предостерегать тебя от явной опасности, – сказала Катя, – Даже, когда мы вместе переходили дорогу, пусть тебе уже было лет пятнадцать, я брала тебя за руку…
– Я помню.
– Но в том, что касается серьезного выбора – я не могу стоять на пути. Или ты мне этого никогда не простишь.
Даша уехала вместе с подругой Алиной, и вот уже пятый год девушки жили в столице. Снимали жилье на двоих, сладилось у них и с работой. Но будто в благодарность за то, что мать дала ей волю, отпустила, Даша неизменно, раз в год, приезжала – и весь отпуск проводила дома. И уж не бездельничала, наоборот, кидалась переделать те дела, которые накопились в ее отсутствие. Затевала генеральную уборку, а порой даже ремонт, часами сидела в саду, собирая ягоды с кустов смородины, ездила даже на дачу. И Кате становилось с дочерью веселее – Даша источала ауру шумной, большой жизни, и обычный вечер заканчивался для Кати не книжкой в постели, а посиделками у костра, они с дочерью жарили шпикачки на палочках, пили вино из пластиковых стаканчиков, и говорили взахлеб, точно сравнялись почти в возрасте, точно были двумя подружками…
Литературная же связь их так и не прерывалась, и мать часто просила дочь, то помочь ей с обложкой книги, то с аннотацией, то просила просто прочесть новую вещь и сказать – нравится ли ей, и если нет, то что нужно исправить. А поскольку Катины работы были невелики, то их уже не раз брали и в «бумажные» журналы.
Теперь Даша ехала домой, и дом для нее начинался уже на Казанском вокзале, где и в зале ожидания, и на перроне можно было встретить земляков.  И нынче, садясь в поезд, устав от бесконечных московских дождей, Даша спросила великолепную, дочерна загоревшую проводницу:
– Как у нас там?
– Жара, – небрежно махнула проводница.
Она, видимо, до сих пор не могла насладиться прохладой, даже кофточку на себя не накинула, всем телом впитывала туманный, наполненный влагой воздух.
И все же эта поездка была не совсем обычной, так как Даше не досталось места ни в плацкарте (на что она надеялась), ни даже в купе, а в продаже были только дорогущие «СВ». Но так уже мечталось о доме, о том, чтобы увидеть мать, что девушка не стала откладывать поездку, и потратила деньги из тех, которые хотела отдать Кате – пусть бы мать побаловала себя какими–нибудь мелочами…
Даша ехала в «СВ» первый раз в жизни и, ожидая отправления поезда, сидела пока одна, без попутчика. А может, и не будет никого, говорят же, что эти вагоны часто идут не совсем полными.
Вещей у Даши с собой было немного, дома всегда найдется во что ей переодеться. И даже еды с собой она почти не брала. Ехать нужно было меньше суток, в дороге Дашу  укачивало, и брала она в путь для себя лишь бутылку воды да немного фруктов.
Но не пришлось ей ехать будто барыне одной. За пару минут до того, как поезд тронулся, в купе вошел мужчина средних лет. Хоть и была Даша памятлива на лица, но не сразу его узнала, сперва заметила лишь, что поздоровался он устало, даже небрежно.
Лишь минут через пять Даша поняла, кто перед ней. Известный актер, Алексей Туманов, совсем не такой красивый в жизни, как на экране. Бабушка ее сказала бы «миршавый». Может, он прежде и в жизни был хорош, да поистаскался по съемках, и  прилагающихся к ним кочевых буднях.
Катя никогда не рассказывала дочери о своем знакомстве с Тумановым, которое было для нее много больше, чем просто знакомство. Дашу немного задело лишь, что актер вел себя так, словно в упор ее не видел, словно был у купе один. Разулся со вздохом, немолодой усталый человек, Он не просил Дашу выйти, она вышла сама, постояла в коридоре, а когда вернулась, Туманов лежал на своем диванчике. Даша почему–то представляла, что он должен был быть в халате, и непременно с сеточкой на волосах. Может, еще и лицо каким–нибудь кремом намажет. Но на актере был самый обычный тренировочный костюм. Туманов, может, и хотел бы почитать, он держал журнал, но глаза у него то и дело закрывались, и рука непроизвольно опускалась. В конце концов, он отвернулся к стене, и заснул.
Журнал соскользнул на пол, Даша его подняла. Хотела положить на столик, и замерла.
В журнале была напечатана повесть ее матери. И, судя по всему, актер читал именно ее.
Глава 17
В Сызрани, на перроне, еще продавали картошку. Даша замечала, что везде почти старушек, выходящих к поездам со снедью, заменили киоски и магазинчики, или даже –  доставка еды прямо в вагон. В «СВ» не витали запахи «доширака», но Даше всё же люто захотелось домашнего. Опять же можно было одернуть себя – до дома оставалось всего несколько часов. Но Даша все же сошла на перрон, и у первой же бабушки купила целлофановый кулечек, запотевший от содержимого – теплой вареной картошки с укропом.  В придачу из другого кулечка бабушка выдала ей соленый огурец, так вкусно пахнущий тем же укропом, смородиновым листом и чесноком, что Даша внутренне аж застонала.
Актер мог не одобрить ее «крестьянский завтрак» и брезгливо поморщиться, но с Дашей что–то происходило. И не укачало ее в этот раз ничуть, и спала она крепко, как в детстве, а вагон покачивало, как колыбель, и яблоки с бананами уже не привлекали, а хотелось опять же, как в детстве, захрустеть огурцом.
Завтрак ее попутчика – был стакан очень крепкого чаю, да и тот Туманов не допил, и переодеваться не спешил, хотя до конечной станции оставалось всего–ничего. Нет, он снова лег, пристроил под головой подушку поудобнее, и продолжал читать, Даше показалось даже, что он снова вот–вот заснет.
Даша не выдержала:
– Простите, вы нашли что–то очень усыпляющее?  Может… простите, конечно….  поделитесь названием? А то у меня тоже бывают проблемы….
Туманов скосил на нее глаза и – может быть – несколько мгновений думал: отвечать этой девице или нет. Может, он и журналистку в ней почувствовал – наверняка, он с этой братией был хорошо знаком, и она его уже достала.
– Нет, – всё же начал он и кашлянул, прочищая горло, –  Написано, наоборот, очень хорошо. Вы это, наверное, еще неспособны понять… как дорого бывает – найти книгу–современницу.  Это – будто голос земляка, голос друга…Кажется, будто этот человек прошел с тобой по одним дорогам, смотрел на мир твоими глазами… С ним ты окунаешься в свое прошлое, и чувствуешь, что не одинок.
– Уж вы–то одиноки…
Туманов коротко вздохнул. Наверное, до этой минуты он надеялся, что девушка все–таки не узнала его.
– А зачем, по–вашему, я еду в город своего детства?
Даша подняла брови, ждала. И ему пришлось пояснить:
– Посидеть у могил родителей. Просто посидеть в тишине. Не знаю, какой вы представляете жизнь таких как я… известных людей, но наступает время, когда понимаешь:  никто, кроме отца с матерью тебя искренне не любил. И порою так хочется почувствовать себя ребенком…к сожалению, чувство это доступно мне теперь только на кладбище…возле памятников.
И Даша, не умея это выразить ясно, почувствовала –  что этой «звезде» и вправду приходится лихо. Потому что не носил на себе Туманов броню равнодушия, защитную броню для многих. Может и надевал он ее иногда, ибо совсем без нее невозможно, но искренность пробивалась сквозь нее то и дело. А значит – всё его задевало в жизни, всё причиняло боль. И несыгранные роли, и интриги коллег по съемочной площадке, и корысть женщин, и та бездуховность, которой так много вокруг, и в которой он – творческий человек – просто не мог дышать.
– Неужели никто и никогда…., – начала было Даша.
И он понял ее с полуслова.
– Может, только в далекой юности. Я был еще никто и ничто, но сцена меня уже подцепила на крючок, я уже подсел на этот наркотик…Учился в школе искусств, на театральном отделении. Я сейчас вспоминаю… Там было все, конечно, очень любительски… И поэтому… Знаете, я странно себя чувствовал. Как будто играешь в оркестре с музыкантами, у которых нет слуха, и они все время фальшивят, фальшивят, и он этого сходишь с ума…
Но была одна девочка…Нет–нет, она не играла в театре, она просто приходила на репетиции, и сидела в первом ряду…Но  в глазах у нее было больше искренности, чем у всей нашей труппы…Вот такую девочку надо брать за руку, и вести с собой через всю жизнь…. Неважно, кто раньше постареет, кто станет знаменит, а кто нет. Главное – не расплескать все это…
– Вы не «Русалочку» тогда играли? Девочка на первом ряду, которая восхищенно смотрит на вас, приоткрыв рот, и с которой вы словом не обмолвились, но она видит в вас принца….
– Нет, – даже с некоторым удивлением сказал Туманов. – Мы играли «Рыжую девочку с зеленым бантом»…А ту, что смотрела на меня из первого ряда, звали Катей… и фамилия ее была, кажется…
Когда прозвучала фамилия матери, Даша обмерла.
– И у нее была собака, черная собака, которая тоже…была артистом. Собственно, этот пудель был мною.  Я превращался в него, а потом он – в меня…А теперь… теперь я согласился бы быть собакой… и после спектакля уйти рядом с Катей на поводке, и пусть бы цепочки шагов переплетались – ее сапожки, мои лапы… Спектакль шел под Новый год, и почему же невозможно было бы чудо? Хотя бы одно за всю жизнь…
Даша помолчала, не зная, как начать. Потом протянула руку, будто собираясь коснуться Туманова, но коснулась – журнала.
– Эту повесть написала моя мама…., – сказала она.
И снова подумала, как Туманов не похож на других – ничуть он не старался стать «центром Вселенной», не было в нем зависти к чужому таланту, наоборот, что– то детское. Восхищение?
– Да что вы? Она из …. из наших мест?
И откуда он был родом, актер тоже не забывал. Именно эти, Богом забытые места считал своими.
Даша начала говорить. Сначала, опустив глаза на руки, подбирая слова, хотя обычно за словом в карман не лезла. Но слишком невозможный, слишком важный это был разговор, может, в ее жизни и не будет уже второго такого.
Она рассказывала о том, как мама растила их с братом.
– Я не знаю, как она не забила на всю эту литературу, ведь нам приходилось так трудно…Мой отец – он никогда нам не помогал, сейчас я встречу его на улице, и не узнаю, а он меня – тем более. Как мы жили… Тогда мне это все казалось, если не смешно, то… нормально… Мы покупали в киоске пакетик кофе и делили его на три чашки… Шампуни покупали – пробники, или как это… ну, дорожный вариант, в пакетиках, потому что бутылку купить – было слишком дорого.
Помню, мама идет в летнем платье, а на ногах у нее – кроссовки. Я ей говорю, что так нельзя, что к платью нужны туфли или босоножки. Тогда она дома порылась в ящике, нашла какие–то туфельки, еще ее тети. Красные, на шпильках. Это были туфли Золушки, не по размеру, а по тому, что они прослужили несколько дней, и развалились  – прямо на ногах. Мама носила их, чтобы мне не было за нее стыдно, а новые купить было не на что, ведь все шло на нас с Максимом.
Еще я помню, как мама боялась заболеть. Потому что мы все держались на ней, вся семья…И она понимала, что ей нельзя слечь…
И я ее потом, годы спустя, спрашивала: «Мам, как ты вот за всем этим выживанием не…
– Ожесточилась? – тихо подсказал актер.
– Не то… Нет…Мама после этого могла бы всю жизнь думать, где купить подешевле сахар, и как закатать побольше банок. Она могла бы стать «человеком брюха», понимаете? Нет? Ну есть же люди «духа», и люди «брюха», которым ничего больше не нужно, кроме как сытно поесть, сделать запасы, дом обставить, чтобы не хуже, чем у других…А потом сесть перед телевизором и смотреть, как эти другие живут свою настоящую жизнь. А мама… Она всегда, как бы ни было трудно, умудрялась и читать, и ходить с нами в «дальние страны», и сколько стихов мы вместе с ней выучили, и как я понимаю, она всегда писала, да… И когда я ее спросила – как у нее на это хватило сил, она ответила, что только это ее и спасало.
Глава 18
– А что ваш брат? – спросил Туманов.
Даша помедлила, так что постороннему человеку могло бы показаться, что ей трудно говорить про своего брата. На самом деле она просто собиралась с мыслями – с чего начать, что можно уложить в короткий разговор…
–Максим окончил академию МЧС, работал сначала далеко от нас, в Сибири. Там наводнения, пожары…Мама всегда за него волновалась. Вы знаете, он маме не родной сын, приемный…Так получилось, что я родилась, и мама почти в то же время взяла его, так что мы – практически – ровесники.
Его мать была маминой подругой…Она один раз к нам приезжала. Максим все знал. Мама ему всегда говорила, чтобы он ни в чем не винил родную мать, она оправдана хотя бы тем, что он живет благодаря ей.
Приехала полная такая женщина, белокурая. Они сидели у нас в комнате с Максимом, мы их оставили наедине. Закрыли дверь. Но они сидели как чужие. Максиму было неловко, я это хорошо чувствовала. А эта тетка – она его оглядывала, и как будто не верила, только умом понимала, что это ее сын, а сама не верила…
Она ничего не привезла, никакого подарка Максиму, только торт. Мы потом пили чай с этим тортом, и она всё рассказывала о себе. Леной ее зовут. Рассказывала, где работает, какая у нее собачка, про детей своих тоже…. Она с мамой все больше говорила, и в какой–то момент даже забыла, что Макс сидит за столом. Он тогда незаметно встал и ушел.
А потом эта Лена прощалась и сказала маме:
–  Я тебе так благодарна. Ты взяла на себя чужой крест, и такой тяжелый…
А мама ответила:
– С тех пор как берешь крест – он становится твоим. И он, этот крест, всегда был мне в радость.
Мама не велела Максима ни о чем расспрашивать, но потом, когда он поздно вечером пришел домой, я его все–таки спросила – как ему эта Лена?
Он только плечами пожал и сказал одну фразу: «Пусть живет… где–нибудь».
А в прошлом году он приехал к нам, к маме, наверное, насовсем…Там, в Сибири, были большие пожары. Друг Макса, тоже спасатель, погиб, а у брата был перелом – ему там, в Новосибирске, ногу просто собирали из многих осколков. Он всегда теперь будет ходить с палочкой.  Макс приехал весь никакущий… В депрессняке…
А потом оказалось – мама все это время от нас скрывала…
Она живет в доме, который ей еще от дедушки с бабушкой  достался. Вернее, там половина дома – старинного, каменного, в центре города. И образовались новые соседи. Такие, знаете, бандючки.  Они маме сразу сказали: «Ты отсюда съедешь». В общем, они захотели себе весь дом, а маму – сплавить куда–нибудь, купить ей какой–то угол. А дом они бы перестроили или даже снесли, и поставили современный особняк.
Понимаете, они просто  не видели проблемы. Немолодая тихая женщина. Ее одним пальцем подвинуть можно. А для мамы этот дом – вся жизнь. Родовое гнездо. Стены, где выросла ее мама, она сама, ее дети… Это для нее не имеет цены.   Кто–нибудь может, посмеялся бы, но мама ничего не меняла в доме – те же окна, в которые смотрели ее старики, те же двери, за ручки которых они брались, те же половицы…
Ну а они, эти соседи, сначала удивились, что мама не уступает, есть такое, знаете, мерзкое нынешнее понятие «мы же семья». В нем по сути ничего плохого нет, но им оправдывают сейчас разные подлости. Ну вот, их там много – там бабка, родители, дети, им простор нужен, а мама одна.
С ней этот сосед уже на ты перешел:
– Чё ты тут гонором берешь? Со мной не надо воевать, со мной дружить надо.  Хоть завтра тебе однокомнатную квартиру купим… Че тебе, однокомнатной мало? Какая там у тебя пенсия? Я  деньжат подкину, на лекарства да на колбасу  до конца дней хватит….
А тут приезжает Максим. Пусть он только на одну ногу наступал…. Но когда он все это узнал….
Следующий же раз, когда сосед к нам ломанулся, а он уже в калитку входил как к себе, Макс доковылял до стены, на которой еще дедушкино ружье висело, охотничье, снял его и встал на пороге.
А стреляет Макс – я знаю, я видела… Мы детстве часто в тир ходили. Не в десятку, так в девятку…. И тут, как сосед потом говорил, по глазам было видно, что «этот гад, не задумываясь, уложит на месте».
– Ну и…? – не к лицу было Туманову волноваться во время постороннего разговора, но он, похоже, взволновался.
– Ну и на том кончилось всё.  Соседи притихли, потом сделали на своей половине ремонт, продали ее втридорога, и купили себе что–то в другом месте… А мама, хоть и испугалась ужасно за Макса, но плакала и говорила,  какой у нее сын…. Сын ее защитил. Он такой же прекрасный, как и его отец.
За окном уже мелькали пригородные дачи. Даше пора было собирать вещи – вот–вот сходить. А ей и укладывать в сумку было почти нечего. К пакету с фруктами они даже не притронулась.
– Собирайтесь тоже, – сказала Даша Туманову.
– А? – он всё еще переживал ее рассказ, и откликнулся после паузы, будто проснулся, – Мне еще рано… моя станция будет минут через двадцать…
– Собирайтесь, – повторила Даша, – Меня будет встречать мама.
Она не назвала имени, но что–то было в ее словах такое, что актер без слов потянулся за своей сумкой.
…Катя стояла на перроне.  День только начинался, он обещал быть знойным, и этот вечный запах железной дороги смешивался с ароматами донника и полыни.
Катя приставила руку ко лбу, защищаясь от солнца, вглядываясь. Вдали уже слышался шум приближающегося поезда.