Такой хороший доктор

ТАКОЙ ХОРОШИЙ ДОКТОР
Водевиль с элементами кардиограммы
________________________________________
Часть 1. Очередь

Коридор поликлиники № 13 походил на вагон плацкарта времен застоя: душно, тесно и пахло сразу всем — хлоркой, старческим потом, валерьянкой и почему-то жареной рыбой. Линолеум на полу вздулся пузырями, будто сама земля под ногами пациентов пыталась сбежать от этой очереди.

На скрипучем диване, обитом дерматином, сидели трое. Но царила здесь одна — Раиса Марковна. Она восседала в мохеровом берете с таким видом, будто это не поликлиника, а ложа в Одесском оперном. Рядом с ней, словно мышка перед удавом, замерла молоденькая соседка — девушка с бумажным номерком в трясущейся руке.

— Деточка, вы не тряситесь, как осиновый лист на ветру, вы себе язву на нервной почве натрясете,
— Раиса Марковна наклонилась к ней, и соседка уловила стойкий аромат вермута, смешанный с корвалолом.
— Вы просто не понимаете, куда вы попали! Я вам скажу, и шоб я так жила: вам повезло, как утопленнику с плотом. Вы попали к Мойше Исааковичу. Такой хороший доктор! Я у него всю жизнь лечусь...

Соседка вяло улыбнулась. У неё из вены только что взяли кровь, и её мутило так, будто она стояла на палубе в десятибалльный шторм. Муж уже неделю не звонил, съёмная квартира тянула последние жилы.

— Да я просто за результатом... А вы к нему по какой части, если не секрет?

— По всем частям! — Раиса Марковна поднесла ладонь к груди.
— Вы не смотрите, что он стетоскоп держит вверх ногами, когда слушает. Он же не слушает — он чует! Боже мой, он по тому, как я вздыхаю, знает, у меня печень ноет или душа болит. Я захожу, а он, даже не оборачиваясь от своих бумажек, говорит: «Раечка, вы сегодня зелёная, как недорезанный крыжовник. Садитесь, рассказывайте, кто вас довёл». Такой хороший доктор!

Соседка с сомнением почесала место укола:

— Ну, пожалеет... А лечит-то как?

— А как же! — Раиса Марковна даже привстала от возмущения.
— Двадцать лет назад пришла я к нему с обычным кашлем. Он мне спину послушал, в амбулаторную карту заглянул, а она у меня, деточка, толщиной с «Войну и мир» — туда уже не только диагнозы записаны, там он мне стихи переписывает из журналов, чтоб мне скучно не было. Так вот, посмотрел он на меня, вздохнул и говорит: «Раиса Марковна, ваши лёгкие чисты, но ваша душа тяжела. Не будем трогать лёгкие, мы будем лечить суставы». И выписал мне грязевые аппликации!
У меня, деточка, суставы сроду не болели, я на турниках в шестьдесят лет вверх ногами висела! Но он выписал с такой заботой! И вы знаете? Суставы не заболели, зато я на курорте познакомилась с одним инженером из Харькова, и душа перестала ныть!
Вот это — профессионал! Он видит не органы, он видит человека.
________________________________________
Часть 2. Исповедь у дивана

Соседка нервно сглотнула.

— А может, — прошептала она, — он просто троечник, Раиса Марковна? Может, он не знает, что делать с вашим сердцем?

— Какая разница, что он знает! — Раиса Марковна аж всплеснула руками. — Главное — как он относится! Когда у меня сердце зашалило, он сделал мне кардиограмму. Лента кончилась, он её скотчем склеил, посмотрел и говорит: «Раечка, у вас тут мерцательная аритмия души. Давайте-ка я вам валерьянку накапаю, и вы мне всё про внучку расскажете». И мы сидели сорок минут! Он мне чаю из своего стакана налил! А в карте написал: «Состояние тяжёлое. Требуется педагогическое вмешательство». Это же психоанализ, деточка, это выше медицины!

В этот момент из кабинета вышел худой мужчина, держась за бок. Раиса Марковна кивнула ему.

— Ну что, Соломон Абрамович, помог вам Мойша Исаакович?

Мужчина обернулся к очереди и слабым голосом произнес:

— Золотой человек! Пришёл я с язвой, а он говорит: «У вас, батенька, не язва, а обида на начальника цеха». Выписал рецепт на пустырник и сорок минут слушал, как я про этого начальника рассказывал. И ведь полегчало! Такой хороший доктор...
Он побрел к выходу.

Соседка смотрела на него с ужасом.

— И как, — выдавила из себя девушка, — помогает? Раиса Марковна, у вас самой вон губы синие, и руки трясутся...

— Помогает! — воскликнула та. — Живая же! Сижу вот здесь, в очереди. Я теперь здесь бываю чаще, чем дома, но это же социальная адаптация! И вообще, он — единственный, кто меня слушает. Он называет меня «Раечка», а не «пенсионерка Петренко»! Я ему верю. А если веришь — так и болеть не хочется.
________________________________________
Часть 3. Сердце

В этот момент лицо её исказила гримаса боли. Она вдруг осела, хватаясь за сердце, и номерок выпал из ослабевших пальцев.

Соседка вскочила, но Раиса Марковна уже сползала с дивана на пол, силясь выговорить:

— Воды... и Мойшу... Мойшу Исааковича...

— Скорую! — закричал кто-то из очереди. — Врача!

Дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Мойша Исаакович — немолодой человек в поношенном халате. На его стетоскопе висел плюшевый мишка — старый, с вытертым носом, пришитый грубой ниткой. У него были мягкое лицо и умные, чуть усталые глаза.
Он окинул взглядом лежащую Раису Марковну, потом очередь, потом медсестру — быстро, по-деловому, как прораб оценивает прорыв трубы.

— Давление мерить, — бросил он медсестре. — И «скорую».

— Не надо скорую... — прошептала Раиса Марковна, цепляясь за его халат. — Мойша Исаакович, вы же сами... Такой хороший доктор... я у вас всю жизнь...

Мойша Исаакович мягко, но уверенно отцепил её пальцы от своего халата.

— Раечка, душа моя, — сказал он голосом, в котором усталая нежность была отмерена с аптекарской точностью, — я терапевт. Сердце — это не ко мне. Вот сейчас «скорая» приедет, вас увезут, там кардиолог, там капельница, там всё как положено. А я вас буду ждать. Как только выпишут — приходите, чайку попьём, про внучку расскажете.

Он погладил её по руке, кивнул медсестре, чтобы та подложила валик под голову, и вернулся в кабинет. На пороге обернулся и добавил, обращаясь уже к очереди:

— Не волнуйтесь, граждане. Приём продолжается. Следующий!

Дверь закрылась.
________________________________________
Часть 4. Вскрытие абсурда

Соседка стояла над Раисой Марковной и смотрела на эту сцену с каким-то странным, холодным ужасом.
Мойша Исаакович не бросился спасать. Не поехал с ней. Не отменил приём.
Он передал смену — «скорой», кардиологу, капельнице — так, как передают эстафетную палочку. И в этом не было жестокости. В этом была отлаженная система, в которой каждый делал свою часть имитации, и ни один не отвечал за целое.

Через десять минут приехала «скорая». Раису Марковну уложили на носилки. Она была в сознании и, пока её выносили, шептала фельдшеру:

— Вы не думайте, у меня доктор замечательный. Я у него всю жизнь лечусь...

Фельдшер промолчал. Он слышал это в каждой второй квартире.

В коридоре стало тихо.
Соседка села на место, всё ещё сжимая свой номерок. Она смотрела на закрытую дверь и вдруг поняла, как ясен бывает только абсурд:
Раису Марковну никогда не вылечат.
Её карта — роман, где диагнозы заменены на обиды, лекарства — на разговоры, а выздоровление — на следующее посещение.
Мойша Исаакович не шарлатан. Он идеальный винтик. Он делает ровно то, что нужно системе: занимает пациента, успокаивает, создаёт видимость заботы — и не лечит. Потому что если вылечить — пациент уйдёт. А если пациент уйдёт — зачем поликлиника? Зачем ставка? Зачем очередь?

Медсестра высунулась из кабинета:

— Следующая! По номерку!

Соседка встала. Она твёрдо решила:
сейчас она войдёт, потребует нормальное обследование, настоящие анализы, направление к специалисту. Она не будет слушать про «глаза грустные» и «душу тяжёлую». Она потребует медицину, а не театр.
________________________________________
Часть 5. В кабинете

Она вошла в кабинет. Мойша Исаакович поднял на неё глаза — мягкие, чуть усталые, бесконечно располагающие.

— Садитесь, деточка, — сказал он, и в его голосе было столько участия, будто он ждал именно её всю жизнь.
— Вы бледная, как берёзка весной. Что вас беспокоит?

— У меня... — начала соседка, сжимая кулаки под столом, — у меня язва, и я хочу...

— Какая язва, голубушка, — перебил он мягко, уже наливая чай из своего стакана, — у вас обида. Я же вижу. Кто вас обидел? Муж? Начальник? Расскажите мне всё, не торопитесь. У нас с вами впереди сорок минут. Мы ещё поторгуемся за ваше здоровье.

И соседка, к своему ужасу, почувствовала, как разжимаются кулаки. Как подступает к горлу ком. Как хочется — до одури, до слёз — чтобы кто-то вот так налил ей чаю и сказал, что язва — это не язва, а обида, и что всё будет хорошо.

— Мой муж... — прошептала она. — Он уже неделю не звонит...

— Ах, деточка, — вздохнул Мойша Исаакович, придвигая к ней стакан, — это мы сейчас полечим. Это мы сейчас полечим...
________________________________________
Часть 6. Костюмчик сел

Она вышла из кабинета через сорок минут. В карте у неё было написано: «Состояние удовлетворительное. Требуется психологическая поддержка. Явка через две недели».

Она держала рецепт на пустырник и чувствовала странное, пугающее облегчение.
В коридоре на её место уже села новая женщина — бледная, с бумажным номерком в трясущейся руке. Женщина посмотрела на соседку и спросила:

— Ну как? Хороший доктор?

Соседка открыла рот, чтобы сказать правду. Чтобы сказать, что он не лечит, что он ремесленник, что все эти сорок минут — пластырь на одиночество, что через две недели она вернётся, и через год, и через двадцать лет, и будет сидеть в этой очереди вечно, потому что костюмчик сидит идеально и никто не собирается его перешивать.

Но вместо этого она услышала свой собственный голос, тихий и убеждённый:

— Такой хороший доктор. Я у него всю жизнь лечусь.

Она замерла. Она только что это сказала.
Она, которая пять минут назад видела всё насквозь.
Она, которая знала про имитацию, про конвейер, про «костюмчик».
Но костюмчик уже сидел.
________________________________________
Финал

В коридоре пахло хлоркой, валерьянкой и жареной рыбой. Очередь росла. Линолеум пузырился. Мойша Исаакович за дверью наливал чай.

И всё было именно так, как должно быть, чтобы ничего никогда не изменилось.

КОНЕЦ.