Конец рабочего дня

Рождается человек — и у него широко открыты глаза. И это действительно от удивления, от невероятной красоты окружающего мира! Ему всё нравится. Но потом… После первых подзатыльников, первых синяков, первой пущенной юшки — глаза начинают шириться уже не от восторгов. Они расширяются от понимания, осознания и, простите, боли.

И вот в этот самый драматический момент находится же человек! Добрый такой, мудрый старший товарищ. Он ласково так кладет тебе свою тяжелую, теплую ладонь на голову и раскрывает великую общечеловеческую истину. Он говорит: «Коля, не рыдай. Там, впереди, есть туннель, а в конце него всех и каждого ждет свет. Неизбежно, понимаешь? Неминуемо. Свет, Радость, Счастье! И не нужно этого бояться. К этому нужно готовиться. Нужно просто прожить жизнь достойно, честно… как все».

Тогда ты утираешь нос, молча киваешь, впервые начинаешь искать глазами этот самый свет. И в свои двадцать пять лет ты ещё вяло рыпаешься — думаешь: «Я особенный, я гений, я буду фрилансером на Бали». Но тебя уже аккуратно подпихивает кадровичка: «Будь как все, Коля, не дёргайся, ипотека сама себя не выплатит». А потом — раз по голове от руководства. Два по рёбрам от курса валют. Три — просто так, для округления.

К сорока годам — побитый, сдобренный участливыми тумаками — ты окончательно смиряешься. Опускаешь плечи, вздыхаешь и входишь в свой персональный туннель. И топаешь по рельсам дальше. Туда, где в конце вместо обещанного света — душный офис. Кондиционер дует прямо в поясницу. Ты терпишь. Мы же одна команда.

А в начале пути, помните? Продолжительность жизни — восемьдесят пять лет! Государство гарантировало. Минздрав подтвердил. Торжественно выдали цифру вместе с первой трудовой книжкой. Ты смотришь на неё в двадцать лет и думаешь: «Успею всё. И пожить, и почудить, и кабачки на даче посозерцать в позе огородного мудреца». Мы на эту цифру молились.

Денег нет. Это нам однажды сообщили и призвали держаться — разумеется, как все. Ты это знаешь. Он это знает. Все всё знают. Но ты просто пашешь. Не свистишь на рабочем месте — примета, денег не будет. Хотя их и так нет. И это, Коля, уже не примета. Это диагноз.

И вот однажды ты просыпаешься от того, что шефу — молодому такому, в узких брючках — срочно что-то понадобилось. На часах три часа ночи, петухи вовсю готовятся напеть свою первую песню. На телефон падает сообщение: «Коллеги, горит дедлайн, нужно пересобрать эксель-таблицу». И ты, интеллигентный человек в растянутых семейных труселях, встаёшь среди ночи и обречённо ковыляешь к компьютеру. Правая нога дёргается. Левый глаз не закрывается. Но ты собираешь. Ты думаешь: это вклад в моё будущее. Это мой кирпичик в тихую гавань после шестидесяти.

И сидишь, пыхтишь, в три часа ночи доказываешь этой таблице, что ты ещё жив.

А утром, за чаем, в новостях — торжественно, как на параде, — звучит голос диктора. Знаете, такой голос, которым обычно объявляют о начале посевной или о девальвации. И этот голос чеканит: «Трудоголизм сокращает жизнь сотрудника сразу на двадцать пять лет. Хронический стресс из-за постоянных переработок повышает риск инфаркта и инсульта почти на тридцать процентов, а продолжительность жизни сокращает с восьмидесяти пяти до шестидесяти лет».

Слышал, Коля?

Врачи заявили. Консилиум собрался. Посмотрели на твои ночные бдения и постановили: изъять излишки. Сократить баланс. Одним росчерком пера урезали старость — с восьмидесяти пяти до шестидесяти. Как неэффективный отдел. План на кабачки аннулирован.

И вот тут ты замираешь.

Было восемьдесят пять. Отрезали двадцать пять. Осталось шестьдесят. А тебе сейчас… тебе сейчас почти пятьдесят девять.

Пауза.

Это что же получается? Выходит — почти всё? Нам осталось — полгода? Кто принимал это решение? Где этот консилиум? Я хочу посмотреть им в глаза. Просто посмотреть. Молча. В растянутых труселях. С недопитым чаем в руке.

И вырисовывается прекрасная, отчётливая перспектива — отбросить сандалии прямо здесь. За кухонным столом. Дома. Так и не дойдя до кабачков.
И вот сидит этот бедолага. Дожёвывает бутерброд с колбасой «Папа может». Тот же чай. Уже холодный. Смотрит в стену. Всё уже сказано — и диктором, и калькулятором, и кондиционером в поясницу. Добавить нечего. Система сработала чисто: ты сам пришёл, сам впрягся, сам сгорел. Без принуждения. Можно сказать — добровольно. Можно сказать — с энтузиазмом.

Грамоту «За доблестный труд» — в рамочке, на стену. И добро пожаловать в другой ящик. В деревянный.

А начальник в узких брючках от Версаче уже открыл новую вкладку. Резюме следующего сорокалетнего лежит сверху. Аккуратное такое резюме. Голодное.

Шоу продолжается. Состав меняется. Маршрут — нет.

#АндрейКолмаков