дачники приехали

Сидели Тюхтя и Шишига рядышком на поваленном стволе, а вокруг уже сгущались сумерки — будто кто-то потихоньку наливал в воздух синюю краску. Шишига зябко поёжилась, натянула на плечи лоскутное одеяльце и тихо сказала:

— Расскажи ещё что-нибудь. Про далёкие края не надо, расскажи про что-то… домашнее. Уютное.

Тюхтя улыбнулся, поправил свой колпак и кивнул:

— Есть у меня одна история. Не про дальние страны, а про то, как я жил в гостях у Домового — дачного. Ох, и хлопотный он был, этот Домовой! Всё по углам шуршал, половицы проверял, пыль с подоконников сгонял… Но зато знал все местные обычаи. Вот он мне и рассказал про один летний обряд, что в дачных посёлках водился.

Шишига подобралась поближе:

— Обряд? Какой?

— Да самый простой, а от того и самый тёплый, — начал Тюхтя. — Каждое лето городские семьи снимали дачи за городом. Приедут, чемоданы разберут, окна распахнут — и вроде бы дом уже не пустой, а живой. И вот, едва только новые жильцы успевали чаю налить, на крыльцо подходили деревенские ребятишки.

— А зачем? — спросила Шишига.

— С поздравлением, — мягко ответил Тюхтя. — Такой у них был обычай: как только в дом въезжают новые люди, дети идут их встречать. Да не с пустыми руками, а с гостинцами, какие сами собрать смогли.

Он прикрыл глаза, будто снова видел ту картину:

— Стоят на крыльце, босые, в простых рубашках и платьицах, все летние, загорелые. Впереди девочка — смелая, уже и порог переступила, а в руках держит огромный букет полевых цветов: ромашки, колокольчики, васильки — всё, что в лугах набралось. Позади неё ещё несколько ребят, тоже с цветами. А рядом мальчик стоит, так бережно прижимает к себе лукошко, будто там не яйца, а самое дорогое сокровище. Лица у всех взволнованные: ждут, что сейчас дверь откроется, и не знают, как их встретят.

Шишига вздохнула:

— Вот это ожидание… будто весь мир замер.

— Именно, — кивнул Тюхтя. — Ещё секунда — и дверь распахнётся. И знаешь, почти всегда хозяева улыбались. Выходили на крыльцо, благодарили детей за добрые слова и за гостинцы. Угощали сладостями, давали несколько монет или звали в дом — чашку чаю выпить, пирожок съесть. Для городских это был знак уважения, а для деревенских семей — и правда небольшая возможность заработать, но главное — это была связь между людьми.

— И что было дальше? — прошептала Шишига.

— А дальше день становился особенным, — улыбнулся Тюхтя. — Дети уходили с монетками и конфетами, а ещё с чувством, что они сделали что-то важное. А хозяева оставались с букетом полевых цветов на столе, с запахом лета в комнатах — и понимали: теперь они здесь свои. Дом принял их.

— Красиво, — тихо сказала Шишига. — Как будто в одном этом обычае — вся доброта мира.

— Бывает и так, — согласился Тюхтя. — Домовой мне ещё говорил, что раньше в некоторых посёлках даже календарь вели: отмечали, когда кто приезжает, чтобы ребятишки не пропустили и обязательно сходили поздравить. А если дождь шёл — ждали под навесом, не уходили. Считали, что уважение нельзя откладывать.

Шишига помолчала, глядя, как над лесом зажигаются первые звёзды, а потом тихо спросила:

— А ты… ты сам что-нибудь подарил тем хозяевам? Ну, когда жил у Домового?

Тюхтя хитро подмигнул:

— А как же! Я хоть и не ребёнок, но тоже хотел быть частью этого обычая. Набрал в лесу земляники, положил в листик, перевязал травинкой и тихонько оставил на крыльце. Пусть думают, что это лесной подарок.

Шишига рассмеялась тихонько, будто боялась спугнуть тишину:

— Хороший ты, Тюхтя.

— Да я просто люблю, когда день становится особенным, — пожал плечами Тюхтя. — Даже из-за маленького букета.

Они посидели ещё немного, слушая, как в траве стрекочут кузнечики, а потом Шишига зевнула:

— Пора спать. Но знаешь… завтра опять попрошу тебя что-нибудь рассказать. Про что-нибудь тёплое.

Тюхтя кивнул:

— Договорились. А сейчас — по кроваткам. Пусть тебе снятся полевые цветы, сладкие пирожки и добрые двери, которые всегда открываются навстречу.

И они разошлись по своим укромным местечкам, а лес укрыл их тишиной и покоем, словно сам был тем самым дачным домом, где всегда рады гостям.