Глава седьмая Сраженье с вечностью

ЕВГЕНИЙ БЕРЕНГАР

Часть вторая

“Даже бессмертный бог не властен над любовью, внутренний демон повержен в объятиях сострадания." 

После разговора они разошлись каждый по своим делам. Сунь, всё ещё погруженный в мысли, брел по коридору. Он никогда не чувствовал себя таким живым, как сейчас, но в то же время нёс всю тяжесть ответственности. Любимая девушка, невеста Пророка, жена из прошлой жизни, две судьбы – всё в огне. Любовь и долг – выбор невозможный.

От мыслей его отвлёк звук сражения. Он проследовал в приёмный зал. Там было шумно. Все собрались вокруг двух, одетых в белоснежные, словно сверкающие, одеяния. Они стояли рядом с Е-Тань и о чём-то говорили с Шэнли. Подойдя ближе, он понял, что эти двое – древние Боги войны, которые неизвестно как появились во дворце. Какое-то время они принимали вызовы на дуэль всех присутствующих в поисках достойного воина, но, разочарованные, решили забрать с собой принцессу Пустоши. Шэнли с лёгкой улыбкой с ними спорил, но не вмешивался. Увидев, что пришёл Сунь, он продолжил безучастную роль дипломата, словно не считая важным их решение. Решимость Богов была неподдельной, но это не вызывало у него волнения. Он словно игрался с ними, ведя словесную дуэль.

Сунь приблизился, достав мечи, положил их на стол, сев напротив Е-Тань, позади которой стояли боги. Он хорошо видел их пылающие любопытством взгляды. Сунь выпил из бокала и посмотрел в вопросительные глаза Е-Тань. В них буквально читался вопрос: где он был и что с ним случилось. Но так же в её глазах была отчаянная просьба о спасении. И хотя по поведению Шэнли могло сложиться ощущение, что ей ничего не грозит, принцесса была встревожена.

Голова была настолько забита мыслями, что, оценив сложившуюся ситуацию, Сунь выдохнул и решительно выступил вопреки Богам. Он решил сменить размышления на единственный привычный для него язык – язык, на котором, казалось, говорили Боги, язык войны.

– Наконец кто-то решился, – с этими словами один из них достал два меча и занял положение в центре зала.

Сунь принял вызов. Его тело, ещё недавно скованное тяжестью невыносимых раздумий, теперь налилось сталью. В глазах, ещё недавно полных смятения, зажёгся холодный огонь. Он видел, как Е-Тань напряглась, её пальцы сжались на краю стола, но в её взгляде, обращённом к нему, теперь читалась не только мольба, но и робкая надежда. Шэнли, словно наблюдая за шахматной партией, лишь слегка приподнял бровь, его безмятежность казалась почти оскорбительной на фоне надвигающейся бури.

Боги войны, чьи одеяния мерцали, словно сотканные из звёздной пыли, излучали ауру древней мощи. Их лица, высеченные из гранита, не выражали ничего, кроме предвкушения битвы. Один из них, с гривой серебристых волос, что развевались, будто в невидимом ветре, сделал шаг вперёд.

Все присутствующие освободили место вокруг. Пройдя мимо Шэнли, он обратил внимание на ухмылку на его лице. В глазах его читалась уверенность, что все идет по плану и все они всего лишь фигуры его партии. Сунь скинул ножны с мечей, оставив их на столе, встал напротив оппонента. Началась битва за принцессу Е-Тань, битва изменившая все.

– Ну посмотрим какой этот герой…

Сунь не ответил словами. Он поднял свои мечи, их сталь тускло отразила свет. В этот момент все его сомнения, вся тяжесть ответственности, вся боль выбора – всё это отступило. Осталось лишь чистое, первобытное желание защитить. Защитить Е-Тань, защитить то, что ему дорого, даже если это означало бросить вызов самим богам. Он чувствовал, как энергия, которую он так долго сдерживал, теперь бурлит в нём, готовая вырваться наружу. Это была не просто битва, это было утверждение его права на существование, его права на выбор, даже перед лицом непреодолимой силы. Он был готов сражаться не за победу, а за возможность сражаться.

Они стояли и смотрели друг другу в глаза, считывая первые шаги. Атмосфера накалилась, а разреженный небесный воздух стал тяжелым. Казалось, еще немного, и может проскочить искра. Легкой поступью они начали обходить друг друга, закружившись, словно в медленном танце, выискивая момент для рывка. Острая сталь мечей сверкнула на свету, и в мгновение ока они ринулись навстречу друг другу. Сперва быстрый обмен короткой серией атак, затем расход, и так несколько раз. Это была игра тактиков. Нужно было просчитать противника. С первых мгновений было понятно, что это битва не просто воинов, а тех, чьей сутью стала война. Сунь слышал легенды про богов, которые много лет назад запечатали Печать Хаоса: они шли на войну как на пир. Для них битва была не просто средством, а великим смыслом, на котором любой промах — непростительная ошибка. Для богов война была как наука, в которой не было неверных решений — это грамматика выбора и правописание техник, где ошибка расценивалась как слабость. На этом пути они настолько преуспели, что противники, павшие от их меча, исчислялись немыслимыми количествами. До его прихода единственной, кто смог обратить на себя внимание на фоне других, была только принцесса демонов Мо Дай-Лу, но даже она проиграла в итоге. Боги словно не ставили цель убить, но испытывали дуэлянтов, играючи поддаваясь.

Шаги начали становиться тяжелее, выпады — рискованнее. Мечи сталкивались, не достигая противников. Бой затянулся, оппоненты входили в раж, становясь решительнее. К моменту, когда большинство уже проиграли бы, на теле Суня проявились первые симптомы усталости: рука стала тяжелее, а разгоряченные мышцы горели. Было трудно понять, на каком этапе Бог — его движения были размашисты. Уйдя от очередного опасного удара, Сунь, увернувшись, оттолкнул ногой стул, который стоял у него на пути, и тут же, воспользовавшись инерцией, контратаковал в левое плечо противника. Сунь не заметил, как острая, как бритва, сталь рассекла плоть. Адреналин заполнил его мозг. Воспользовавшись моментом отхода, теперь Сунь сделал пируэт и со всех сил нанес удар. Но клинок, врезавшись в плоть Бога, словно встретился со стеной и отскочил, оставив шлейф из искр. Мысль сомнений мелькнула в его голове, но он остался решительным. Сунь перехватил меч в левой руке обратным хватом и, подобно бабочке, вихрем накинулся на Бога. Удары, скользя, отражались, не достигая цели. Холодок предчувствия остановил его, и он, ведомый им, в последний миг успел увернуться от удара, который шел ему в спину. Затем последовала вторая атака, и все четыре меча замерли в блоке. Всем вокруг стало ясно, что это уже не простой поединок — этот бой не может закончиться просто так.

Сунь делал выпад за выпадом, но каждый раз, когда его меч достигал цели, он не оставлял ни следа. В то же время редкие попадания Бога рассекали плоть Суня. Кровь стекала по черным одеяниям. Это все еще не были смертельные ранения, но, накапливаясь, они начинали действовать.

Сунь не уступал Богу войны в знании ремесла, но это был бой, в котором у него не было и шанса на победу. И все же он продолжал держаться, ведь он следовал своему собственному пути: он защитник его принцессы, и пока он стоит на ногах, он не сдастся. Никогда!

Бой затянулся. Силы начали оставлять Суня. Все вокруг терпеливо ожидали исход, обсуждая зрелище. Некоторые уже устало сели на стулья, другие же невозмутимо стояли. В то время как Сунь начал замедляться, атаки Бога, напротив, начинали набирать оборот, пока в какой-то момент не нанесли серьезный урон. В глазах Суня померкло, и он рухнул. Но жизнь все еще теплилась в его израненном теле.

— Это был интересный бой! Ты достойно сражался, — сказал Бог, убирая меч в ножны.

Перед глазами Суня возникла богиня смерти. Она, как и прежде, с интересом смотрела на него, но и теперь она не была готова забрать его. "Вставай!" — сказала она.

— Есть еще кто-то, более достойный? — спросил Бог, обращаясь к толпе. — Есть кто-то еще среди присутствующих, кто хочет защитить девушку?

Кровь стекала по лицу, а рана на лбу пронзала голову пульсирующей болью. Клинок тяжело ударил о каменный пол, и Сунь, опираясь на меч нетвердой рукой, с трудом встал. Ноги дрожали, но не от страха. "Пока я могу стоять, я не опущу свой меч!" — подумал он, с трудом, шатаясь, направив его в сторону противника.

Бог удивленно обернулся. На его лице застыло безучастное выражение. Для него бой был уже закончен, и тот факт, что перед ним все еще могут стоять, не воодушевлял, но решимость оппонента вызывала в нем удивление. Он давно не помнил, чтобы кто-то мог так долго сопротивляться ему.

Бог войны достал свой меч и вновь вступил в бой. На этот раз он продлился недолго. Несколько раз Сунь падал и вставал.

Е-Тань, видя происходящее, что-то вспомнила и наконец отвлекла Бога, вручив ему бокал с напитком. В это время Сунь лежал без сознания. Его изможденное тело казалось, было полностью лишено сил.

Бог войны отпил из поданного бокала принцессы и, тяжело закашлявшись, распался на месте. Напиток оказался отравлен. По какой-то причине яд и Меч Пяти Воинов — единственное, что могло остановить их. Е-Тань слышала эту легенду, и когда она поняла, что Суню грозит опасность, в ее голове все сошлось. Все его выигранные битвы, все достижения не имели никакого значения, если сейчас он погибнет, то она потеряла бы нечто большее.

Она вспомнила, как Шэнли отправил Суня в битву у Запретного города. Она помнила, как поняла, что он не вернется. В ту самую ночь что-то внутри нее переменилось — она поняла, как этот молчаливый воин, что всегда был рядом, стал для нее дорог. Е-Тань переживала, что потеряла его в ту ночь. Но она ранее отринула его чувства и попросила его отказаться от права на ее руку. Она чувствовала, как предала его ожидания, и когда он вернулся, она только и смогла, что крепко заключить его в свои объятия.

И вот в ее глазах страх утраты вновь повторялся. Она видела, как он стоял за нее до конца, а когда упал, в ее сердце что-то кольнуло. Он, Сунь, вставал раз за разом, и она твердо решила, что на этот раз будет его защитницей. Принцесса извлекла яд и вручила Богу. Это малое, чем она могла воздать ему за все, что он для нее сделал.

***

"Прошлое – это часть настоящего, любовь исцеляет раны, принимая все грани души."

Сунь лежал на коленях у Е-Тань. Энергия Ци наполняла его тело, залечивая раны. Рядом с ними стоял его ученик, Мо Жун Юнци, применяя технику небес, которой он когда-то его обучил. Это было то немалое, чем он мог его отблагодарить за наставления.

Сунь разлепил веки и посмотрел в глаза Е-Тань. В них уже не было прежних волнений – лишь та нежность, которая заставляла его душу трепетать. Он также посмотрел в глаза Юнци и благодарно кивнул ему в ответ.

Когда излечение было завершено, Сунь сопроводил Е-Тань вглубь дворца. Они шли молча. Он чувствовал, что был близок к провалу и впервые не сумел защитить ту, кого любит. Но также он чувствовал благодарность за спасение своей жизни. Все его тело, хоть и было исцелено, было измотано, а его дух колебался.

Они свернули на лестницу и встретились с Лан-Нарой. Они стояли втроем, и Сунь почувствовал неловкость. Она поприветствовала их и попросила у принцессы украсть ее спутника по важному для нее вопросу. Е-Тань не стала задавать лишних вопросов – ей нужно было и самой подумать о многом, и удалилась в свои покои.

И вот они остались вдвоем. Муж и жена в прошлом стояли напротив друг друга, словно незнакомцы. Владычица Зверей была чем-то сильно встревожена. Вслед за ней показались еще две девушки: это была глава царства Птиц в сопровождении Птицы Небесного Послания. Они направились в сторону выхода, оставив Лан-Нару и Суня вдвоем. Наконец она сказала:

– Мне нужно кое-что сделать… – в ее глазах чувствовалось отчаяние.

Она объяснила, что каждый зверь, который достигает третьего уровня возвышения, постепенно сходит с ума. Владычица Царства Птиц знает, как помочь ей, но этот ритуал весьма опасен. Ей предстоит встретиться со своим внутренним зверем и победить его. Но это может быть опасно для окружающих.

Она коротко взглянула на него и опустила взгляд, но Сунь увидел промелькнувший страх в ее глазах.

— Я могу чем-то помочь? — спросил Сунь.
Лан-Нара сперва растерянно отмахнулась от предложения, но затем, передумав, согласилась.
Они вместе отправились из дворца в уединенную пещеру в садах Небесного Царства, где была особая связь с духами. От Суня требовалось только одно: в случае если Лан-Нара потеряет контроль над собой, он должен ее остановить и не дать навредить окружающим.
Пещера была небольшая и представляла собой глубокий грот, в который пробивался лунный свет. В дальнем углу было небольшое озеро, отблески луны отражались на стенах, словно раскаты молний. Нити света переплетались и плясали на сводах каменных стен.
Сунь принял от Лан-Нары фамильный меч, некогда принадлежавший ее отцу, и занял выжидательное положение. Он еще не до конца оправился от недавнего сражения, но его сил и решимости, подпитываемых чувством долга, было достаточно, чтобы выполнить возложенную на него миссию. Как-никак, это не первый раз, когда он, еле стоя, принимал бой.
— Я, Джао Лисуань, владычица поднебесной, Глава Царства Птиц и хранительница заветов Зала Девяти Истин, взываю к Духам предков.

Слова ее были мелодичны, но решительны, заполнили пещеру подобно океану.
— Перед вами стоит та, что просит ответов. Придите и проявите вашу мудрость нуждающейся, — с этими словами владычица птиц завершила призыв ритуала и протянула Лан-Наре, уже принявшей форму волчицы, небольшую чашу с темно-красным напитком.

Лунный свет заполнил центр пещеры, в котором стояла Лан-Нара, и, словно сведя фокус на ней, что-то произошло. Волчица стояла в лучах света, словно погрузившись внутрь себя. Это была встреча со своей сущностью — с ее собственным внутренним зверем.

Темнота. Кругом была темнота. Лан-Нара стояла посреди столба мягкого света, который падал из ниоткуда. Дальше него не было видно ничего. Внезапно из мрака донесся рычащий голос.

— Ты пришла...

Она безошибочно узнала его: он был ее спутником в те дни, когда она оказалась одна. Сначала это был тихий шепот, на грани слышимости, тогда, когда сомнения одолевали её. Он всегда хотел одного — крови. Чужой крови на её руках, смертей её врагов.

Из тьмы на неё смотрели лишь два красных глаза, полные жажды крови.

День ото дня он становился громче, требовательнее, жёстче. Он искушал её, предлагая свою помощь, являлся во снах. Голос внутреннего зверя стал второй её стороной. Иногда ей казалось, что он говорит её устами, тогда она долго смотрела в зеркало, пытаясь отыскать на лице следы безумия. Но оттуда на неё смотрело лишь испуганное отражение её самой — отчаянной, покинутой, одинокой девушки, на грани забвения.

Впервые она упустила его в битве с Мантикорой, когда от сладковатого запаха крови ощутила, как рушатся внутренние стены самообладания. В тот день она одолела тварь, но, казалось, потеряла часть себя.

А голос больше не просил — он требовал, рычал и неистовал. Она стала избегать людей, подданных, всё свободное время проводя в уединении и медитации, вспоминая любимых детей, которые стали единственным столпом, привязывающим её в этом мире.

Но со временем всё лишь ухудшалось. Напрасно она думала, что битва с новой тварью поможет ей успокоиться. От победы над белым волком стало лишь хуже. Когда пелена гнева и животной ярости осела, она очнулась, осознав себя посреди поля битвы, заполненного мёртвыми телами её солдат. Солдат, которые с решимостью шли в бой под её началом, солдат, которых она безжалостно убила и даже не помнила, как это произошло. Она, конечно же, победила, но какой ценой?

С того дня она стала замечать в глазах придворных страх. Она чуяла его даже без своей звериной формы, как и слышала тихие шёпотки за спиной, спорящие о том, что же творится с их повелительницей.

Когда стая воронов была замечена на границах царства, Лан-Нара планировала ограничиться лишь одним легионом, разумно полагая, что лучше героически умереть в битве, но прекратить это безумие. Советники отговорили её от этой затеи.

И снова она собрала кровавую жатву с тварей и людей своего царства. Сомнений не осталось: она понимала, что ещё совсем немного, и пути назад не будет — она окончательно потеряет себя, и "кровавое безумие" овладеет ей. Её сознание всё больше захватывал зверь.

— Ты наконец здесь, чтобы признать: мы с тобой едины. Я — это ты, безумная и яростная владычица Царства Зверей.

Он показался из тени — крупный, матёрый зверь, которого она подпитывала все эти месяцы. Он не знал сомнений, не испытывал мук совести, он просто брал то, что считал своим.

Лан-Нара с вызовом посмотрела в его оскаленную пасть. Жёлтые волчьи глаза встретились с красными всполохами пламени. Утробное рычание, скрежет когтей по гранитному полу... Миг — и они бросились навстречу друг другу.

Это был бой, где каждый хотел уничтожить противника. Не было места милосердию и доброте. Они рвали и кусали друг друга, вырывали клоки шерсти вместе с мясом. Но она чувствовала, что с каждой минутой её соперник становится всё слабее, и это придало ей сил для победного рывка. Исполненная решимости, с яростным рыком, Лан-Нара оставила кровавый след на морде соперника и прижала его к каменному полу. Всё было кончено в мгновение — она победила, она одолела его.

— Ты всё равно проиграла... — хриплый шёпот поверженного зверя привёл её в ярость.

— Замолкни! — стальная хватка клыков сомкнулась на горле.

Лан-Нара встала, оттолкнув от себя бездыханное тело поверженного врага, чувствуя, как сила наполняет её. Она кричала, и этот крик эхом разносился по сводам тёмной пещеры, возвещая о том, что никто и никогда не встанет у неё на пути. Она — воплощение ярости и гнева, возмездие и справедливость в зверином обличии. Она чувствовала себя непобедимой.

Тьма постепенно рассеялась.

Волчица поднялась с пола и открыла глаза. Перед ней маячили фигуры, силуэты расплывались. Но они мешали ей, а значит, они враги! Никто и никогда не встанет у неё на пути, никто и никогда!

Все время, пока Лан-Нара находилась внутри собственного сознания, Сунь тревожился за нее. Он смотрел на волчицу, что, закрыв глаза, сперва была спокойна, но потом ее шерсть вздыбилась, стойка стала свирепее, а морда оскалилась звериной яростью.

Он не знал, все идет как надо или нет. Все тело зверя напряглось, каждый мускул пришел в тонус. Он понимал, что, что бы ни происходило в ее сознании, это не прогулка по садам.

Сунь чувствовал, как его собственное сердце колотится в груди, вторя невидимой буре, бушующей в душе Лан-Нары. Он видел, как ее дыхание стало прерывистым, словно она боролась с невидимыми противниками, каждый вдох давался с трудом, а выдох сопровождался тихим рычанием. В глазах, которые все еще были закрыты, мелькали отблески чего-то темного и древнего, словно там разворачивалась битва, чьи корни уходили в самые глубины ее существа.

Он не мог вмешаться, не мог предложить утешения или помощи, лишь наблюдать, как ее дух сражается в лабиринтах собственного разума. Каждый вздрагивающий нерв, каждая напряженная линия ее тела говорили о колоссальном усилии, о борьбе за что-то жизненно важное. Это было похоже на наблюдение за грозой, когда ты видишь молнии, слышишь раскаты грома, но не можешь повлиять на ход стихии.

Сунь ощущал себя беспомощным, но в то же время его присутствие, его незримая поддержка, казалось, были единственным якорем, который мог удержать Лан-Нару от полного погружения в хаос. Он старался сохранять спокойствие, хотя внутри него самого нарастало напряжение, словно он разделял ее боль и страх. Он знал, что этот процесс, каким бы мучительным он ни был, необходим. Это было очищение, трансформация, рождение чего-то нового из пепла старого. И он верил, что Лан-Нара, несмотря на всю свирепость ее борьбы, выйдет из этого испытания сильнее, чем когда-либо.

Сунь вспомнил образ из своего прошлого, когда он был в зверином обличии: сила, свобода, необъятная мощь — эти чувства переполняли. Он думал о том, почему вообще влюбился когда-то в эту, с виду хрупкую, но опасную девушку. Да, случившееся позднее оставило на его сердце неизлечимую рану, но до этого её присутствие наполняло его жизнь смыслом.

Чувство дежавю пришло в сознание: когда-то он с нежностью и теплом смотрел на Лан-Нару так же, как сейчас смотрит на Е-Тань. Но как ему быть, если он не может предать ни одну? На мгновение ему захотелось подойти и взять Лан-Нару за руку — в его сознании, даже в обличии зверя, он в ней ощущал лишь девушку.

Леденящее чувство опасности вернуло Суня в чувства.

Волчица, стоявшая перед ним, зарычала, давая "фигурам" шанс покинуть пещеру, но они не двигались с места. "Что же — они сами напросились!" — провыла она про себя. Прыжок и выпад, и волчья лапа встретилась со сталью. Она отпрыгнула в сторону. На краю сознания она услышала крик: "Лан-Нара, остановись!". Шаг сбился, дыхание перехватило, в голове вихрем замелькали образы...

В мгновение прыжка руки Суня сами среагировали: клинок зверей, что был в руках, лёг в руку самопроизвольно, и он успел лишь сделать выпад наперерез стоящим на пути волчицы птицам. Удар звериной лапы оказался куда тяжелее, чем когда она атаковала его прежде. Он не думал отвечать — лишь принял на себя удар.

Между ним и разъярёнными красными глазами белой волчицы находился лишь длинный стальной меч с позолоченной рукояткой, на которой был выгравирован дракон, обвивающий рукоятку. Дракон считался воплощением могущества среди зверей и рождался крайне редко. Сталь скрипела под натиском звериных когтей, а неимоверное давление с усилием прижимало к земле.

Сунь ощутил, как сталь меча раскаляется от чудовищной силы, что давила на нее. Это была не просто физическая мощь, а первобытная ярость, пробужденная в волчице. Он видел в ее глазах не только гнев, но и боль, ту самую боль, что когда-то он сам испытывал, когда его мир рушился. И в этот момент, несмотря на смертельную опасность, он почувствовал странное родство с этим зверем.

Его собственное тело, казалось, жило своей жизнью. Инстинкты, пробужденные воспоминаниями о зверином обличии, взяли верх. Он не мог позволить Лан-Наре причинить вред, но и не мог ответить ей той же жестокостью. Его рука, сжимавшая меч, была не его собственной, а продолжением древней силы, что дремала в его крови. Он чувствовал, как эта сила борется с его собственным желанием защитить, с его нежеланием причинять боль.

Воспоминания о Лан-Наре, о ее смехе, о ее глазах, полных жизни, проносились перед его внутренним взором. Он видел ее такой, какой она была до того, как мир стал для них обоих таким жестоким. И рядом с этим образом возникал другой – Е-Тань, чье присутствие сейчас наполняло его сердце теплом и надеждой. Как он мог выбрать между двумя такими разными, но одинаково важными для него женщинами? Как он мог предать одну, чтобы сохранить другую?

Давление на меч усилилось. Сталь начала поддаваться, издавая жалобный стон. Сунь знал, что долго он не продержится. Но он не мог отступить. Он был щитом между волчицей и теми, кто мог пострадать от ее ярости. Он был мостом между прошлым и настоящим, между зверем и человеком, между любовью и болью.

В его сознании промелькнула мысль: может быть, именно в этом и заключался его путь? Не в выборе, а в принятии. Принятии своей звериной природы, своей человеческой сущности, своей способности любить и страдать. Принятии того, что прошлое нельзя изменить, но можно научиться жить с его шрамами. И, возможно, именно в этом принятии он найдет способ защитить тех, кого любит, и обрести покой.

В мгновение Сунь окликнул её. На мгновение волчица отпрыгнула, но вновь ринулась в атаку. Сунь успел лишь достать свой длинный меч, чтобы отразить удар зверя. Каждая её атака ощущалась как удар тяжёлого молота о наковальню, а посреди них был он.

Снова и снова она атаковала, но её могучие атаки не достали соперника, а клинок в его руках всколыхнул новую круговерть видений. И запах, такой знакомый и чужой одновременно. Зверь зарычал, ослеплённый яростью, бросился вперёд. В этот момент она, как безумная, не ведала, что творила. Она шла сюда с последней надеждой на спасение. Когда она узнала, что Сунь жив, она хотела привязать себя в этом мире за счёт любви к нему, но его слова привели её к пониманию собственной эгоистичности. И она решилась на последнее и опасное решение.

"Но зверь был повержен!" Почему же теперь она победительница в положении проигравшей?

Очередная атака едва не стоила Суню шеи — когти с глухим свистом пронеслись мимо. Они закрутились в опасной пляске. Он — чёрное воплощение непреклонности забвения, она — белое воплощение ярости леса, словно Инь и Янь сплелись в единое целое. Сейчас не было между ними ни утраченного прошлого, ни обретённого настоящего — только они вдвоём в опасном танце за будущее.

Лисуань и ее спутница в шоке смотрели за происходящим, обнявшись. В их глазах в мгновение ока все пошло не по плану, и помощь превратилась в спасение. Да, она предупреждала, что это опасный ритуал и все будет зависеть от самой Лан-Нары. "Но все не может закончиться так, ведь так?!" Пещера превратилась в схватку судеб, где она могла лишь смотреть за исходом. В ее голове мелькали вопросы и решения, и внезапно ответ пришел сам – неординарный, но основательный. Она окликнула Суня и закричала лишь одно: "Целуй!!"

В мгновение все застыло. Быстрый уворот, и Волчица ощутила, что чьи-то руки держат ее. Сквозь пелену ярости она услышала только слова:
— Вернись ко мне, Лан-Нара! Вернись ко мне!