Дакота

Таксист-индус вёз меня в жёлтом кэбе из аэропорта Джона Кеннеди на Манхэттен. Я сидел на заднем сиденье, как какой-нибудь магнат.
— Вот же он, Нью-Йорк! Скоро я увижу Эмпайр Стейт, Таймс Сквер, Центр Рокфеллера, Центральный парк, Дакоту! — в эйфории думал я, таращась на билборды и небоскрёбы сквозь пыльное стекло. Водитель не разделял моего восторга и раздражённо что-то бормотал на непонятном мне языке, иногда добавляя слово на букву «f». Когда мы вынырнули из тоннеля Линкольна, по радио зазвучала песня Джона Леннона «Mind games».
— О, да! Это знамение, чувак! — подумал я.

И правда, я слушал «Битлз» с 12 лет, то есть половину своей жизни. Последние два года меня больше всего интересовали сольные альбомы Леннона. Он перерос «Битлз» и в них действительно смог раскрыться как творец.

Таксист высадил меня на 17-й улице, там, где я забронировал номер в небольшой гостинице. Я дал ему 5 долларов сверху счётчика. Люблю шикануть в таких мелочах.

Пухленькая, но симпатичная, чёрная девица на рецепшн приняла мой паспорт и поместила его в сейф.
— Не переживай, — сказала она. — Так надёжнее! Комната 304. И указала наманикюреным пальцем вверх.

Маленькая комнатушка находилась на третьем этаже. На двери напротив значился номер 303.  Смысл этой нумерации я так и не понял. Половину пространства внутри занимала кровать, на которую я бухнулся с размаху прямо в одежде и в кедах, как видел в кино. Она оказалась очень мягкой.

Перед сном я решил спуститься в кафе, которое увидел внизу. Просто длинная, узкая комната с барной стойкой. В витрине у стойки лежали несколько видов бейглов, выглядевших аппетитно. Дружелюбный бариста в белом фартуке, вопросительно посмотрел на меня.
— Американо, пожалуйста! — улыбнулся я. — И бейгл с лососем.
— Корицы в кофе добавить? — спросил он.
— Нет. Ничего не надо. Сахара тоже.
— Вот, пожалуйста!
Кружка с кофе была, наверное, поллитровой. Я сел на стул у окна, вдоль которого был устроен узкий столик из толстой доски, покрытой лаком. За окном начинался дождь. Струи воды текли по стеклу, размывая уличные огни и фары машин. Я быстро проглотил свой бейгл и, попивая кофе, любовался видом. Потом принялся рассматривать полупустое кафе. За дальним от меня столиком сидел типичный командировочный клерк с раскрытым ноутбуком, а за ближним — молодая, сексапильная брюнетка с бокалом вина.
— Какой сильный дождь! — сказал я.
— Льёт, не переставая, — она пригубила бокал.
— Дайте угадаю — калифорнийское! Зинфандель! —  продолжил я наш small talk.*
— Чилийский карменер, —сказала она, наконец взглянув на меня. — Я – Джессика.

Я проснулся рано, сказывалась часовая разница. Джессика ещё спала, разметавшись по большей части двуспальной кровати в моём номере. Умывшись и почистив зубы, я решил не терять время, и выдвинулся в сторону Центрального парка.
Люблю раннее утро. От улиц ещё веет ночной прохладой. Кругом почти никого. Я дошёл до Юнион Сквер и спустился в метро. Вышел на 57-й улице и по 6-й авеню пошёл в сторону парка. Стали попадаться клерки с бумажными стаканами кофе в руках, а также молодые девушки с ковриками для йоги в чехлах на плече.

На входе в Центральный парк стояла белая повозка, запряженная пегой лошадью с жёлтым султаном на голове. Возница дремал на козлах. Проходя мимо, я хотел погладить её по морде, но та фыркнула и резко отвернулась в сторону, заржав и зацокав копытами.
— Шууууу! — натянул поводья проснувшийся возница. — С ума ты сошла, что ли?
— Ну и ладно, — подумал я. — Ты тоже мне не особо понравилась.
Войти в Центральный парк, это значит посреди огромного города вдруг оказаться в лесу. Он весь горел яркими осенними красками.
Навстречу мне из небольшого каменного тоннеля вышли две элегантные старушки, одетые спортивно. Видимо совершали утреннюю прогулку. «Раненько вы, девушки».
— Извините, пожалуйста, — начал я.
— Вы, наверное, ищите «Строберри филдз»*, молодой человек? Это вон там, прямо! — ответила одна из них, не дав мне закончить вопрос.
— Большое спасибо! Вы очень добры! — сказал я по-английски. Она улыбнулась в ответ.

Хорошо, что я поехал рано утром. Там стояла тишина. Я сел на лавочку возле мемориала Леннону и закрыл глаза.

В восьмом классе, когда на школьной проверке зрения выяснилось, что у меня близорукость и мне нужны очки, я обрадовался. Поехал в центр города и купил там круглую оправу, как у Джона. А потом отрастил волосы. Учителя как один критиковали меня за причёску, уговаривая подстричься. Но я был непреклонен и стойко переносил все дисциплинарные взыскания за свой внешний вид.

Проработав свой первый год после университета, я принял решение, что на деньги, которое смог накопить, отправлюсь в путешествие. Сначала я хотел полететь в Ливерпуль, но всё-таки выбрал Нью-Йорк. Ведь именно здесь Джон написал большинство своих сольных песен.

Помедитировав, я решил пойти к зданию «Дакота». Восьмиэтажный дворец из жёлтого кирпича, потемневшего от времени. Отделка тёмно-коричневым камнем. Монументальное и в тоже время изящное строение. Смесь необарокко и готики. Прекрасный вид из французских окон на Центральный парк. Отличный выбор, Джон.
Вот, наконец, парадная. По сторонам нависли чёрные, массивные светильники. Дальше темнела арка входа. Сердце моё забилось сильнее. Швейцар в серой униформе смотрел на меня, стоя возле своей обитой медью будки. У него на груди слева было вышито «THE DAKOTA».
«Здесь?» — я молча показал пальцем на предполагаемое место убийства Леннона. «Да» — понимающе кивнул мне швейцар. Уверен, ему задавали этот вопрос по сто раз на дню.

Потом я вернулся к мемориалу и снова сел на лавочке напротив круга из мозаики, уставившись на одно единственное слово посередине «IMAGINE».
— Джона ждёшь? — Вдруг услышал я по-русски и поднял голову.
Передо мной стоял Виктор Цой. Чёрные штаны и такая же куртка на молнии. На ногах китайские тапочки. Он приподнял свои зеркальные очки, присматриваясь.
— Он редко здесь бывает. Я видел его только пару раз.
— Видел его? Правда? А когда?
— В 20-ю годовщину. В декабре 2000-го по-вашему.
— Как это?
Цой присел на лавочку рядом со мной и вздохнул:
— Ну, у нас со временем ситуация немного сложнее.
— У вас — это у покойников? — спросил я.
— Я не стал бы так говорить, приятель.
— Извини.
— Да ничего. Не парься. Тебе пока трудно понять.
— А второй раз?
— Второй, в октябре. Как там у вас… в 2010-м.
— Ты с ним разговаривал?
— Первый раз нет, — Цой поморщился. —  Сюда тайно приезжала Йоко, на годовщину. Он всё время ходил вокруг неё. Во второй раз да. Немного. Я не очень быстро на английском говорю. Виктор улыбнулся и добавил:
— Мы с ним в соборе Святого Иоанна свечки задували. День рожденья же!
Я негромко засмеялся. Цой был доволен, что я оценил шутку.
— А ты сам-то часто здесь, Вить?
— Да. Здесь и в Сиэтле. Навещаю Брюса. В Латвии иногда сижу на берегу Балтики. Слушаю, как сосны шумят. По Питеру гуляю. А вообще, мне нравится Нью-Йорк. Здесь интересно, очень оживлённо, — он опять улыбнулся. — Тебя-то как зовут?
— Вова, — ответил я.
— Как Высоцкого, — сказал Цой.
— А что вы…
— Да, знакомы. Теперь.
— Ахх, — выдохнул я, вспомнив, как в машине отца голос Владимира Высоцкого всегда звучал из магнитофона «Романтик». Подозреваю, что меня и назвали в честь Владимира Семёновича.
— А кто ещё из знаменитых здесь бывает?
— Дассен. Особенно осенью, в индейское лето*.
— Не может быть! — я хлопнул ладонью себе в лоб.
— Ладно, мне пора, брат! Мы там с Брюсом фильм новый придумываем. Под мои песни. Густав помогает. Рыбы с Юркой не хватает, конечно, но ничего, я подожду. Давай, удачи тебе! Может, встретишь его.
— Да, конечно. — мне так хотелось что-то ему сказать. Но я не знал что. — У нас там, в России, все говорят, что ты жив. На Арбате стену в твою честь раскрасили.
— Видел. Нормально.

Я на секунду отвлёкся на проезжавшего мимо ребёнка на трёхколёсном велосипеде, который яростно трезвонил в маленький блестящий звоночек, а когда повернулся обратно, Виктора уже не было. В смятении я принялся бродить по парку.

Джон появился, когда стемнело. Я уже изрядно замёрз к этому времени.
— Привет, дружище! — сказал он, подходя.
— Здравствуйте, Джон! От холода у меня тряслась нижняя челюсть.
— Какой прекрасный, тёплый вечер! — заметил он. — Я встретил Виктора. Он отличный парень. Сказал, что ты прилетел сюда специально из-за меня. Действительно?
— Так и есть. Ваше творчество изменило мою жизнь. Меня очень интересует то время, которое вы провели в Нью-Йорке. Я много читал про «Дакоту».
— О, ни в коем случае не верь всему, что читаешь! — сказал Джон. —Хочешь, пойдём, посмотрим её? Я проведу для тебя небольшую экскурсию. Дорого не возьму!
— А пропустят?
Леннон усмехнулся:
— Со мной?
Мы вошли в арку сквозь открытую створку кованных ворот. Проходя место своего убийства, Джон поёжился.
— Ты знаешь, я ведь тогда подписал ему нашу с Йоко пластинку…  — сказал он.
Я представил, как Чепмен поднимает свой револьвер, целится Леннону в спину и жмёт на спусковой крючок.
— Брррррр! — по моей спине пробежал холод.
— Что, всё ещё мёрзнешь?
— Нет, уже лучше.
— Слушай, тогда у меня предложение. Я не поведу тебя в свою бывшую квартиру, это для меня, как бы это сказать, очень эмоционально. Давай лучше поднимемся на крышу? Я знаю там одно местечко. Оттуда потрясающий вид! 
— Конечно! — ответил я.

Мы сидели на крыше «Дакоты» свесив ноги вниз и смотрели на ночной парк. Вообще, я очень боюсь высоты. Но рядом с человеком, в которого четыре пули попали, как-то неудобно показывать свои страхи.
— Страшно, когда думаешь, что упадёшь, — сказал Джон.  — А ты представь, что уже упал. Тогда совсем не страшно.
Я молчал. Ветер доносил запах осени и бензина. Где-то внизу сигналила машина.
— Джон, — сказал я после долгой паузы. — Вы ведь могли бы жить дальше. У вас была семья, музыка, карьера. Как вы… как вы приняли то, что случилось?
Он не сразу ответил. Снял очки, протёр их шарфом и снова надел.
— Вова, я думал об этом сорок лет. И знаешь, что понял? Что я не принимал свою смерть. Я просто... перестал её бояться. Это разные вещи.
— Я искал ответ. Почему вы? Почему именно вас? Вы столько сделали! Вы пели о мире, о любви. И вас убили. Просто так. Возле собственного дома.
— А разве с Иисусом поступили по-другому? Может быть, я и пошутил тогда, что мы были популярнее Христа, но это была просто глупая шутка. Кто мы все такие по сравнению с ним? На самом деле, мне очень хотелось быть похожим на него.
На лице Джона промелькнула горькая усмешка. Он продолжил:
— Прекрасно то, что наши песни до сих пор звучат. Их слушают. Вот поэтому я всё ещё здесь.
— Конечно! Вы создали величайшую группу в истории! Вы хотели изменить общество, боролись за мир! А что сделал я? За что помнить меня?
— Это ты так думаешь. А я думаю, что тебя будут помнить люди, которые тебя любили. И это единственная память, которая имеет смысл. Ты не стал звездой. Но ты стал кем-то. Для них. Этого достаточно. Ничто не имеет смысла, кроме любви.
Я подумал про мать и отца, про девушку в номере: «Интересно, она оставила мне свой телефон?»
— Не трать время на поиски смысла! Времени может оказаться меньше, чем ты думаешь. Потрать его на то, чтобы быть рядом с теми, кто дорог, — добавил Джон. Он встал, отряхнул джинсы, поправил очки. В них отразилась луна.
 — Мне пора. Не оглядывайся назад. У тебя впереди ещё один день, не потрать его зря! Он улыбнулся и шагнул с крыши прямо в темноту. Я знал, с ним всё будет окей.

Я спустился вниз и вышел из арки. Швейцар в этот раз даже не посмотрел на меня. Я сощурился от солнца. Неужели прошла целая ночь? На душе было очень легко. Мне почему-то нестерпимо хотелось летать. Пиная осенние листья, довольный, я пошёл вдоль парка в сторону Кольца Колумба, а оттуда вывернул на Бродвей.

Возле собора Святого Павла на лавочке лежала оставленная кем-то газета «The New York Times». Я присел, поднял её и прочел на первой странице:
«КРУПНЕЙШАЯ АВИАКАТАСТРОФА В АЭРОПОРТУ ДЖИ. ЭФ. КЕЙ.:
Самолёт из Москвы выкатился за пределы посадочной полосы! Есть жертвы!»

Третьим в списке погибших я увидел своё имя. В глазах потемнело. Мир сжался в одну чёрную точку.
 
Немного придя в себя, я опустил газету. Лавочка подо мной была всё та же, тёплая от солнца. Где-то вдалеке завыла сирена полицейской машины. Нью-Йорк жил своей обычной жизнью, не зная, что на этой скамейке кто-то только что прочёл про собственную смерть.
Я аккуратно свернул газету и положил её обратно, на то самое место, где она лежала. И пошёл по Бродвею — просто гулять. Торопиться мне теперь было некуда.

Июль, 2026. г. Калининград

Примечания:
1. Small talk (в переводе с английского — «маленький разговор») — это лёгкая, непринуждённая беседа на нейтральные темы. Её главная задача — не обменяться фактами, а создать дружелюбную атмосферу, снять напряжение, установить первичный контакт или просто заполнить неловкую паузу.
2. Строберри филдз (англ. Strawberry Fields) — это благоустроенная часть Центрального парка в Нью-Йорке, которая стала мемориалом в честь Джона Леннона.
3. Индейское лето (англ. Indian summer) — бабье лето