Тренер. Глава 32

Он умер в ночь на субботу.

Марину разбудил звонок из больницы в половине пятого утра. Голос в трубке был казённым, равнодушным — врач, который дежурил, сообщил, что аппарат жизнеобеспечения был отключён, когда это произошло — неизвестно, заметили через несколько часов, спасти не удалось. Виновных не нашли. Камеры в коридоре не работали, медсестра в ту ночь якобы отлучалась, охранник ничего не видел.

Марина сидела на краю кровати, сжимая телефон. Она не плакала. Не могла. Внутри была пустота — такая огромная, что слёзы просто не находили места.

— Приезжайте, — сказал врач. — Нужно забрать документы и уладить формальности.

Она приехала. Забрала документы. Увидела отца в морге — спокойного, будто спал. Поцеловала в лоб, холодный, восковой. Вышла на улицу. Села на скамейку. Посмотрела на серое октябрьское небо.

— Ты обещал, — прошептала она. — Ты обещал, что всё будет хорошо.

Небо молчало.

Скворцов узнал первым. Марина позвонила ему через час после того, как вышла из морга. Он молчал долго, потом сказал: «Я сейчас приеду». Не приехал. Не смог.

Он сидел в клубе. В пустом, разорённом клубе. В зале единоборств всё было перевёрнуто — ринг содран, ковёр скомкан и валялся в углу, мешки срезаны, инвентарь вывезен. В тренерской остался только старый диван и стул. На столе — фотография: Худашов и Скворцов на чемпионате Европы, молодые, с медалями, обнявшись.

Он смотрел на неё, и в голове было пусто. Потом достал телефон.

— Алло, — голос Малышева был хриплым — он ещё лежал в больнице, с переломанными рёбрами и сотрясением.

— Юра, — Скворцов сглотнул. — Анатолий Николаевич... умер.

Тишина. Потом глухой звук — телефон упал. Скворцов не стал перезванивать. Убрал телефон, взял фотографию, посмотрел ещё раз.

— Прости, Толь, — сказал он вслух. — Не уберёг.

Он сидел в пустом клубе до вечера. Смотрел на разгромленные залы, на содранный ринг, на пустые раздевалки. Потом встал, сунул фотографию во внутренний карман куртки и вышел. Запер дверь своим ключом. Ключ остался в замке. Забирать не стал.

Вечером он вернулся домой. В однокомнатную квартиру на окраине, где жил последние десять лет. Заварил чай, сел у окна. Не пил, не ел — просто сидел и смотрел в темноту. Достал фотографию, посмотрел на неё ещё раз. Потом спрятал.

В дверь позвонили в одиннадцать.

Он не пошёл открывать. Знал, кто это. Позвонили ещё раз, потом начали ломиться. Дверь вылетела с третьего удара.

Их было четверо. В масках, с битами. Скворцов вскочил, схватил первый попавшийся стул. Первый удар битой принял на стул, стул разлетелся. Потом он уже не помнил — только бил, бил, пока мог.

Одному из них он сломал руку — поймал замах, дёрнул на себя, хрустнуло. Второму разбил нос — головой в лицо, когда тот навалился. Кровь брызнула, маска слетела. Но их было четверо, а он один. Бита прилетела в колено, нога подломилась. Потом в спину, в рёбра, в голову.

Он упал. Его били ногами — по корпусу, по рукам, по голове. Он ещё пытался закрываться, но сознание уходило, мир расплывался, темнел.

— Хватит, — сказал кто-то. — Всё, хватит.

Скворцов лежал в луже крови. Не двигался. Глаза были открыты, но ничего не видели.

Соседи вызвали полицию. Приехала скорая, увезли его в реанимацию. Врачи боролись три часа, потом ввели в искусственную кому.

— Состояние крайне тяжёлое, — сказал врач Марине, когда она прибежала в больницу. — Множественные переломы, внутреннее кровотечение, отёк мозга. Мы делаем всё, но...

— Но? — спросила она.

— Готовьтесь к худшему.

Марина похоронила отца через три дня. В понедельник.

Она стояла у свежей могилы на Хованском кладбище одна. Никого не было. Ни тренеров, ни спортсменов, ни друзей. Скворцов в коме, Малышев в больнице, Ковалёв со сломанной рукой уехал из Москвы, Тимофеев пропал, Ненашев исчез. Морозова не пришла — побоялась.

Марина смотрела на гроб, опускающийся в землю. На фотографии, где отец улыбается — смешная, старая, с какого-то турнира. На венок, который она заказала сама.

— Прощай, пап, — сказала она. — Я тебя люблю.

Священник прочитал молитву. Могильщики забросали гроб землёй. Марина стояла, сжимая в руках комок мокрой глины, и не могла пошевелиться. Слёз не было. Только пустота. Служитель поставил на могилу простой деревянный крест с табличкой «Анатолий Николаевич Худашов, 1974-2018».

Через месяц клуба «Высота» не существовало.

Здание перешло к новым владельцам, вывеску сняли, внутри начали ремонт под развлекательный центр. Спортсмены разбежались кто куда. Ветров уехал в Питер, Белов — в Краснодар, Лазарев пропал. Девочки — Катя и Ира — перешли в другой клуб, Морозова с ними. Ненашева никто не видел. Тимофеев объявился в Подмосковье, работал на стройке. Ковалёв уехал к семье в Рязань. Малышев, едва поднявшись с больничной койки, ушёл в другой клуб, молча, не прощаясь. Скворцов лежал в коме.

Прошло полгода. Марина сидела на кухне и молча курила. Она закурила почти сразу после похорон отца. Ей казалось, что так легче. В квартире было пусто — она раздала отцовские вещи, оставила только фотографии. Собрала сумку. Ей предстояло уехать — быстро, тихо, без лишних слов.

Они пришли в первый же вечер, как только истекли положенные шесть месяцев.

Трое. Без масок. Тот, что в костюме, сидел на кухне, разглядывая  квартиру. Двое стояли у двери.

— Марина Анатольевна, — сказал он вкрадчиво. — Мы к вам по-хорошему. Вы девушка умная, всё понимаете.

— Что вам надо? — спросила она. Голос не дрожал.

— Ваша квартира. Хорошая квартира, в хорошем районе. Мы готовы купить её по рыночной цене. Быстро, без лишних бумажек. Вы получите деньги и уедете. Куда захотите.

— А если я не захочу?

Он улыбнулся. Холодно, по-змеиному.

— Захотите. Поверьте. Москва — город опасный. С девушкой одной может всякое случиться. Вы можете очнуться в халупе в заброшенной деревне где-нибудь под Владимиром. Или под Ярославлем. Или вообще не очнуться. Мы не хотим такого исхода. Поэтому предлагаем мирный вариант.

Марина смотрела на него. Вспоминала отца. Его жёсткий взгляд, его крепкие руки, его слова: «Мы справимся». Она справится. Но не здесь. Не сейчас.

— Хорошо, — сказала она. — Я продам.

— Умница, — кивнул гость. — Вы же еще не оформили наследство? А, ну да, шесть месяцев только прошли. Завтра мы свозим вас к нотариусу, всё будет быстро, без лишних проволочек, а послезавтра приедет риелтор, оформим всё до конца. Деньги получите сразу.

Они ушли. Марина закрыла дверь, привалилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле.

Через неделю она сидела в поезде Москва — Ярославль. За окном проплывали  леса, поля, перелески. На коленях — старая спортивная сумка. Внутри — фотографии, документы, отцовская медаль чемпиона Европы и маленькая иконка, которую Оля когда-то повесила над кроватью дочери.

Поезд мерно стучал колёсами. Марина смотрела в окно и не плакала. Слёз не было. Только пустота. И где-то глубоко внутри — маленький, холодный, тлеющий уголёк.

Она не знала, что с ним делать. Знала только одно: она вернётся. Когда-нибудь. Не сейчас, но вернётся. И тогда... тогда всё будет по-другому.

Поезд уносил её на север. Москва оставалась позади. Клуб, друзья, отец — всё оставалось позади. Впереди была пустота. И тишина.