Вишнёвый аромат июля

Лето в этом году выдалось странное, с вынужденной паузой. Колено всё ещё напоминало о себе, и о велосипедных прогулках пока приходилось только мечтать. Но врач сказал «покой», и Лика честно старалась. Она приехала в отпуск к маме — в тот самый маленький  городок, где прошло её детство. Здесь даже воздух был другим: гуще, слаще, с примесью черёмухи и нагретой пыли.

— Схожу на рынок за вишней, — сказала она маме, обуваясь.

— Иди, там сейчас бабушки, наверное, всего  принесли, — отозвалась мама из кухни. — Только не на велосипеде!

— Да знаю я, на автобусе.

Подходя к остановке, она увидела автобус. Он оказался почти пустым, и Лика села у окна. Ехали всего ничего — несколько остановок мимо сонных палисадников, заросших флоксами. Автобус мягко качнулся и замер прямо напротив знакомой вывески. Рынок оказался совсем небольшим — несколько прилавков под навесом, которые в городе назвали бы «мини-рынком», а здесь просто говорили «базарчик».
Местные несли сюда свою продукцию: кто яйца, кто зелень, кто первую огородную ягоду. Сегодня людей было мало — рабочий день, время обеда.

Но едва Лика ступила под навес, тишина закончилась. Бабушки, сидевшие вдоль прилавков с вёдрами вишни, встрепенулись и наперебой зашумели:

— Деточка, глянь, какая вишня! Сладкая, как мёд!
— У меня крупнее, бери, не пожалеешь!
— Вот, попробуй, с моего сада, без химии!

Лика улыбалась, кивала, но шла дальше, пока не заметила в самом конце прилавка женщину, которая никого не зазывала, перед ней стояли  два  ведра с  отборной, почти чёрной вишней.  Ягода лежала горкой и блестела так, будто каждую протёрли бархаткой.

— Сколько? — спросила Лика.
Женщина назвала цену. Немного поторговались — скорее по привычке, чем по необходимости.

— А в середине такие же красивые? — Лика кивнула на ведро.

Женщина посмотрела серьёзно, даже чуть обиженно.

— Я не обманываю, — сказала она тихо, но с достоинством. — Сейчас пересыплем, и вы сами увидите.

Она взяла чистый целлофановый пакет и аккуратно, двумя руками, пересыпала туда вишню. Ягода текла из ведра тёмной тяжёлой рекой — вся как на подбор, крупная, спелая до черноты. В середине не спряталось ни одной бледной, ни одной примятой.

— Я же говорила, — чуть улыбнулась продавщица и добавила вдруг, потеплев: — Погоди, попробуй-ка.

Она протянула горсть вяленой вишни. Вкус оказался удивительным: густой, дымный, сладкий до самого донышка, будто в каждой ягодке законсервировали  июль.

— Возьми ещё ведёрко, сделай такую сама, — посоветовала женщина. — Просто же: перебрал, высушил — и всё. Зато зимой чай с ней — спасение.

— Ой, нет, — засмеялась  Лика.— Достаточно одного ведра, а то  же замучаюсь её перебирать.

Придя домой, помыла ягоду и подумала, что перебирать будет немного позже.  Вишня была такая спелая, что при малейшем нажатии лопалась, брызгая тёмным соком, окрашивая пальцы в благородный пурпур.

Телефон пиликнул. «Как ты?» — спрашивал он.

Лика вытерла руку полотенцем и написала:  «Была на рынке, купила вишни. Теперь нужно всё это перебрать».

Ответ пришёл быстро, и в нём слышалась его неизменная тёплая усмешка: «О, сочувствую. Это до самого вечера теперь».

«О, нет, — улыбнувшись, напечатала она, — до вечера не надо. Но вишни такие спелые, брызгаются. Это немножко осложняет работу».

В ответ прилетело шутливое, полное нежной иронии: «Ну ничего. Посчитай тогда хоть косточки. Быстрее пойдёт».

«Хорошо», — написала Лика и отложила телефон.

А почему бы не сосчитать косточки , подумала она. Когда ещё выпадет такое: отпуск, летний полдень, покой, который прописал врач, и целое ведро вишни? Ей всегда было до жути интересно, сколько абрикосов в килограмме, конфет в новогоднем подарке, мелких мандаринов в коробке. Почему бы и не узнать?

Пальцы работали методично, отделяя мякоть от косточек. Она складывала гладкие коричневые бусины на блюдце. Одна, пять, тридцать семь, сто двадцать… Настежь открыв окно, она почувствовала прохладный бодрящий ветерок.

Через два часа вишни были перебраны. На блюдце высилась аккуратная горка. Лика помыла перепачканные руки, взяла телефон и написала:

«Посчитала. Тысяча девяносто».

Она почти видела, как он перечитывает сообщение. Как хмурит лоб, а потом улыбается — широко и чуть недоверчиво. Ответ разорвал тишину кухни почти слышным смехом:

«Да ну! Да неужели? Я же пошутил!»

Лика  улыбнулась.

«А мне стало интересно. Мне всегда было интересно, сколько штук в килограмме. Я никуда не тороплюсь. Почему бы и не посчитать».

Пауза. Потом — сообщение, в котором чувствовалось и восхищение, и какая-то очень бережная растерянность:

«Да уж… Удивлён. Я бы на первой сотне уже плюнул и сказал: да ну нафиг, надо оно мне».

Лика улыбнулась и, немного подумав, набрала:
«А меня это не напрягает. Спасибо за идею, генератор идей, даже если они, порой, кажутся глупыми».

Ответ пришёл мгновенно — короткое, тёплое, совершенно домашнее:

«Ну ты даёшь».

Она отложила телефон и посмотрела на блюдце с косточками. Тысяча девяносто. Ровно столько маленьких тёмных сердечек уместилось в одном пятилитровом ведре. Смешное, никому не нужное знание. И оттого почему-то очень дорогое.

Лето обещало быть долгим. Колено заживёт, велосипед дождётся. А эта вишня — и этот покой, и этот смешной подсчёт, и чьё-то удивлённое «ты даёшь» — останутся с ней навсегда. Как вкус вяленой вишни, похожий на законсервированный июль.