Последнее Зеркало. Бабушкина сказка

               

                ПОСЛЕДНЕЕ ЗЕРКАЛО

                (Бабушкина сказка)


                Глава 1. КОРОЛЕВСТВО БЕЗ ОТРАЖЕНИЙ

Давным-давно, за дремучими лесами да за синими горами, стояло царство, похожее на многие другие. Там пахали землю, торговали на ярмарках и справляли праздники. Но была в нём одна странность, о которой говорили шёпотом: не было там зеркал.

Говорили, что давний Хранитель Времени, рассердившись на человеческое тщеславие, унёс все зеркала прочь. И с той поры ни в отполированном медном тазу, ни в глади лесного озера нельзя было увидеть своего лица — лишь мутную дымку да рябь. Люди привыкли. Они узнавали себя по словам других: «Ты сегодня румяный!» или «Эх, и поседел ты, брат!». И больше всех на свете полюбились им портреты, что писали приглашённые художники.

В каменном дворце жил царь со своей красавицей-царицей. Жили они в любви, и однажды ранней весной царица родила долгожданную дочь.

Весть облетела весь замок. Царь, могучий и весёлый, уже отдавал приказы о пире на весь мир. Но бежавшие из покоев повитухи молчали, опустив глаза. Шептались в углах. Царя, как острый нож, кольнуло в сердце дурное предчувствие.

Он ворвался в опочивальню. Воздух был тяжёлым от слёз. Царица, бледная как полотно, плакала, отвернувшись к стене. А повитухи, увидев государя, метнулись к колыбели, пытаясь плотнее закутать личико новорождённой в кружева.

— Что случилось?! — грохнул царь, и стёкла задрожали.
Молчание было ему ответом. Тогда он длинным шагом подошёл к люльке и отдёрнул покрывало.

Тишина стала абсолютной.

На щеке крошечной принцессы, прямо под глазом, зияло большое родимое пятно. Тёмное, как крыло ворона, причудливой, ломаной формы. Оно не было просто отметиной. Оно меняло всё лицо, делая его чужим, странным.

Царица забилась в новых рыданиях.
— Дитя моё… дитя моё проклято… — выдохнула она и больше не произнесла ни слова. Сердце её, не выдержав горя и страха, остановилось к утру.

Царь стоял над ними. Над телом жены, ещё хранящим тепло, и над живой дочерью, чьё лицо казалось ему теперь ледяной маской чужого горя. Мысль билась в его голове, как птица о стекло: «Пятно. Оно убило царицу.Оно — смерть. Оно — проклятие. Его не должно быть».

Он не видел дочь. Он видел угрозу. Угрозу её будущему, своему роду, покою царства.

— Лекарей! — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись с самого дна груди. — Ведуний! Колдунов с края света! Кого угодно! НАЙДИТЕ ТОГО, КТО СМОЕТ ЭТО!


Дни и ночи во дворце стали похожими на лихорадку безумия. Привозили знахарей с зельями, пахучими мазями, странными кристаллами. Они шептали, жгли травы, водили руками — пятно не менялось. Оно было упрямее всех заговоров на свете. Оно просто Было.

И когда последний колдун, умыв руки, пробормотал: «Сила сильнее моей… Прими, государь, как есть…» — в царе что-то надломилось. Если нельзя стереть пятно, надо стереть память о нём. Заткнуть рты. Переписать реальность.

И тогда, в тишине опустевших покоев, родился не приказ, а железный закон, который должен был стать щитом для дочери и клеткой для правды:

1. Виновных в смерти царицы нет. Случилось несчастье.
2. Принцесса прекрасна. Такою её создали небеса.
3. Кто скажет иначе — лишится языка, а потом и головы.

Девочку назвали Любавой. И с этого дня во дворце воцарилась великая, оглушительная ложь.

— Ах, какие у нашей принцессы ясные глаза! — вздыхала нянька, старательно не глядя на щёку.
— Лик чистый, словно утренний снег! — вторил ей придворный поэт, сжимая в потной ладони обещанную горсть золота.
— Эта родинка — поцелуй доброй феи! — выдумывала третья.

Любава росла. Она не видела себя и верила каждому слову. Её «красота» стала её оружием и правом.

— Принеси мне ягод из заморской оранжереи! — командовала она, и слуги услужливо мчались исполнять приказ, которого нельзя было исполнить. — Только они достойны моих губ, что краснее рубина!

Она капризничала, объедалась сладостями и хорошела в высоту и в ширь, уверенная, что её формы столь же совершенны, как и лицо.

Царь женился вновь — на знатной вдове с дочкой,ровесницей Любавы.Новая царица улыбалась холодной улыбкой и захваливала падчерицу громче всех. У неё были свои планы на трон, и уродливая Любава в них не вписывалась.

А во дворец всё чаще стали приезжать художники. Царь щедро платил за портреты невиданной красавицы-дочери. Но выходила забавная штука: каждый новый мастер рисовал совершенно разное лицо безупречной чистоты. Один — с глазами, как озёра, другой — с губами, как лепестки розы. Каждый вносил чтото своё лишь бы угодить.

Любава, разглядывая галерею своих изображений, иногда хмурила лоб:
— Странно… Я будто не одна, а их много.

— Это, светлейшая, игра света и твоей неисчерпаемой прелести! — тут же объяснял придворный, и Любава, пожимая плечами, шла выбирать новые ткани для платья.

Жизнь текла, как широкая, спокойная река. Но под тонким льдом её уже змеились трещины. Первая и самая главная прошла в сердце царя. Он любил дочь. Любил так сильно и боялся за неё. И чтобы уберечь, построил вокруг неё хрустальную тюрьму из лжи. Женить какого-нибудь нищего принца на своей дочери ,пообещав всё царство в придачу,не представлялрсь царю сложным. Браки по рассчету норма. Но он не осознавал, что рано или поздно любая  крепость — давит. И что тому, кто в ней сидит, однажды захочется выбить стену. Даже не зная, что скрывается с другой стороны.

А ключом к этой стене станет бродячий художник по имени Лука.

               


                ГЛАВА 2. ЯРМОРКА

Всё во во дворце жило по раз и навсегда заведённому порядку: завтрак, прогулка, выбор нарядов, бессмысленные визиты вежливости,опять застолья,одни и те же слуги,стражники. Любаве было скучно. Скучно так, что даже капризничать надоедало.

Однажды мачеха, сверкая холодными глазами, предложила:
— А не съездить ли нам, Светлейшая, на городскую ярмарку? Народ пусть полюбуется на свою будущую правительницу. Да и тебе, поди, любопытно посмотреть на простое веселье.

Царь, вечно озабоченный, хмурился, но мачеха уже слащавым голосом добавила:
— Всё будет чинно. Свита, стража. Ни один плебей и близко не подойдёт.

Ярмарка оказалась оглушительной. Не в смысле крика — хотя кричали торговцы, ржали лошади, звенела посуда, — а в смысле цвета и движения. Всё здесь было настоящим, не приглаженным: запах жареных лепёшек и конского пота, грубый смех, яркие, кричащие краски тряпья и лент.
Любава в расшитом золотом платье и под парчовым накидом чувствовала себя вершиной великолепия. Народ расступался, низко кланялся, но в их глазах она ловила не восхищение, а тот самый, знакомый по дворцу, страх смешанный с любопытством. Они тоже чего-то боялись. И это злило.

И тут её взгляд упал на островок настоящего, живого веселья.

На краю площади, прислонившись к колесу заброшенной телеги, сидел молодой парень в поношенной, но чистой рубахе. Перед ним на низкой скамеечке вереницей сидели деревенские ребятишки, а он что-то быстро выводил углём на большом листе бересты. Это был Лука.

Но не он заставил Любаву замереть. Заставили дети. Они толкались, хихикали, кричали: «Меня рисуй! Нет, меня!». А когда Лука протягивал готовый рисунок, на грязных личиках вспыхивали такие сияющие, абсолютно счастливые улыбки, что у Любавы внутри что-то ёкнуло. Она никогда так не улыбалась. Никто в её присутствии так не смеялся.

И улыбка самого Луки… Она не была  похожа ни на одну из виденных ею улыбок. Не служебная, не льстивая, не испуганная. Она была лёгкой и широкой, будто ему и вправду доставляло радость превращать уголь в чьи-то смешные рожицы. Иногда он откладывал уголь, брал со скамьи длинную светлую свирель, подносил к губам — и площадь наполнялась весёлой, прыгающей, как блоха, потешкой. Дети тут же подхватывали знакомую мелодию,пели, топали и хлопали, а он, смеясь глазами, снова брался за рисование. Он что-то говорил детям, и они хохотали ещё громче...

Любава, не отдавая себе отчёта, сделала шаг вперёд. Ей дико захотелось разогнать свиту, сесть на ту самую скамеечку, почувствовать на себе этот лёгкий, тёплый взгляд и услышать, что он скажет ей. А ещё чтобы он нарисовал её. И что бы она так же непринужденно смеялась,как эти дети.

Но вместо этого из её груди вырвался резкий, привычно-властный окрик, перекрывший шум площади:
— Эй, художник!

Весёлая кутерьма вокруг Луки замерла. Дети испуганно шарахнулись, увидев золото и стражу. Улыбка с лица Луки исчезла, уступив место спокойному, внимательному и совершенно бесстрастному выражению. Он медленно поднял на неё глаза. И в них не было ни лести, ни ужаса. Был вопрос.

Этот взгляд обжёг её сильнее, чем любое неповиновение.

— Ты придешь во дворец завтра к полудню, — отчеканила Любава, чувствуя, как жар власти  поднимается к щекам. — Нарисуешь мой портрет. Царь щедро заплатит.

Она повернулась и пошла прочь, не дожидаясь ответа, уволакивая за собой шлейф страха и шёпота свиты. И в голове все еще звенела едкая тишина, что воцарилась после её крика.

Лука смотрел ей вслед. Потом медленно опустил взгляд на бересту, где только что был нарисован смеющийся мальчишка с торчащими ушами. Он провёл пальцем по углю, смазал линию. Дети уже разбежались.

«Придётся», — безрадостно подумал он. Отказать принцессе — верный путь в темницу. Сбежать-найдут .Но мысль о том, чтобы рисовать  куклу в золотой клетке, вызывала у него тошноту. « Ладно. Нарисую,что пожелают,возьму деньги и свалю подальше»—решил Лука, собрав свои пожитки. Среди углей и тряпок лежала простая деревянная флейта. Он взял её в руки. Может, хоть музыка поможет стереть из памяти этот холодный, надменный голос, перекрывший детский смех.

А Любава, уже сидя в карете, сжала в замшевой перчатке влажные ладони. Перед глазами всё стояла картина: солнечный луч, падающий на его светлые волосы, и эта улыбка… такая, будто он знает какой-то секрет настоящей, простой радости, недоступной ей, принцессе.

Она ждала не художника. Она, сама того не ведая, ждала ключа. И завтра этот ключ повернётся в замке её жизни, отпирая дверь в мир, где нет места ни золоту, ни лжи.



                ГЛАВА 3. ПОРТРЕТ

На следующий день в тронный зал ввели Луку. Воздух здесь был густым, как кисель, от запаха ладана, воска и страха. На возвышении, в кресле, похожем на маленький трон, сидела Любава. Она была одета в самое дорогое платье — словно броней из парчи и жемчуга пыталась защитить тот образ, который так боялась потерять.

Лука поклонился — не низко, как раб, а коротко, как свободный мастер перед заказчиком. Он поднял глаза и впервые всмотрелся.

Перед ним сидела не принцесса из сказок. Сидела тюрьма. Тюрьма из парчи, жемчуга и застывшей, надменной гримасы. Но за этой гримасой, в глубине глаз, которые старались смотреть свысока, он уловил то же, что видел у пойманного в капкан волчонка — панический, безмолвный вопрос и дикую злобу от бессилия.

И пятно. Все в зале делали вид, что его нет. А оно было — самое живое и честное на всём этом лице. Печать. Знак. Вызов.

«Дети,—мелькнула мысль.—Детей я рисую.Их лица открытые книги. А это…это запертая дверь. И за ней кто-то стучит.»

«Получу деньги и галопом  отсюда»,—уже с отвращением к себе отрезал решение Лука,но кисть в его руке дрогнула.

И тут шёпот мачехи,холодный и чёткий,достиг его уха : «Рисуй правду…защищу…озолочу…»

Лука продолжал выводить идеальные линии лица,тогда мачеха опять подошла к Луке,фальшиво улыбаясь, громко и слащаво произнесла : «Красота Её Величества подарок талантливому художнику!» и тихо прошипела в ухо Луки : «Трууус. Да заплачу как обещала,защищу. Я же царица.»

Лука чуть не фыркнул : «Защитит. Конечно. В этой змеиной яме один гадючий укус покрывает другой.»

Любава уже сидела в кресле, поправляя складки платья. Вдруг в зал робко вошла старая служанка с подносом в руках. Она несла кувшин с шербетом и серебряный кубок. Руки её дрожали.

Любава, заметив это, скривила губы:
— Не смей трястись передо мной, как осиновый лист! Если разольёшь — головы не снести тебе.

Служанка сделала шаг вперёд и споткнулась — то ли о край ковра, то ли просто от ужаса. Кувшин выскользнул из рук, и розовая, липкая жидкость залила парчовое платье принцессы от груди до колен.

На мгновение в зале наступила тишина. Слышно было только, как тяжело дышит испуганная женщина.

Любава медленно перевела взгляд с мокрого платья на служанку. Лицо её исказилось. Не просто гневом — яростью, которая, казалось, копилась в ней годами и вот нашла выход.

— ТЫ, СТАРАЯ БЕСТИЯ! — крик заполнил весь зал. — ЭТО ЖЕ МОЙ ЛУЧШИЙ НАРЯД! ОТЕЦ ЗА НЕГО ОТДАЛ ТРИ МЕШКА ЗОЛОТА!

Она вскочила, возвышаясь над скрюченной фигурой служанки, которая упала на колени и закрыла голову руками.

— ВОН! ВЫШВЫРНУТЬ ЕЁ ИЗ ДВОРЦА! — орала Любава. — НАКАЗАТЬ ПАЛКАМИ ! И ЧТОБЫ Я ЕЁ БОЛЬШЕ НЕ ВИДЕЛА!

Стражники схватили плачущую служанку и поволокли к выходу. Любава, тяжело дыша, отбросила испорченную накидку и плюхнулась обратно в кресло. Потом перевела взгляд на Луку, который застыл с кистью в руке.

— Ну, что встал? — рявкнула она. — РИСУЙ! Платье уже не спасти, но ты можешь нарисовать меня такой, чтобы я забыла эту гадину!

Она откинулась на спинку, пытаясь принять королевскую осанку, но пальцы её нервно теребили край испорченного платья.

— РИСУЙ МОЁ ВЕЛИКОЛЕПИЕ! — крикнула она.

Лука перевёл взгляд с испорченного платья на её лицо. И внутри него, где-то глубоко, вскипело нечто, чего он сам от себя не ожидал. И это был бунт.

«Она орёт из-за пятна на платье, — негодовал он, проведя пальцем по древку кисти, словно пробуя его на прочность. — А если я нарисую тебе такое пятно, что ты забудешь, как тебя зовут !Ты забудешь,как дышать !  Ты хотела великолепия? Получишь. Настоящее. Без парчи, без лжи, без притворства».

Рука послушно взяла самую тёмную краску. Пальцы не дрожали — они были холодными и точными, как у мастера, который знает цену каждому мазку.

И в этот момент к нему бесшумно скользнула мачеха. Она встала за его спиной — почти вплотную, но так, чтобы со стороны казалось, будто она просто рассматривает холст. Её губы коснулись самого уха, и голос был не теплее зимнего воздуха:

— Ты напишешь правду. Откажешься — я прикажу тебя задушить этой же ночью. Сделаешь ложь — ты мне не нужен. — Она чуть сжала пальцы на его запястье. — Выбора нет, мальчик. Только правда. Или смерть.

Она отстранилась так же бесшумно, как и подошла, и уже через мгновение громко и слащаво произнесла на весь зал:

— Какие чудесные краски, мастер! Его Величество будет доволен!

И тотчас заняла своё место у трона, сложив руки на животе с видом безмятежной добродетели.

Лука смотрел на холст. Пальцы его не дрожали. Он понял: она не предлагает ему защиту. Она ставит его перед фактом. Если он нарисует красивую ложь — она убьёт его за то, что он не послушался. Если нарисует правду — его казнит царь. Разница только в том, когда наступит конец.

Он макнул кисть и начал работать,но не исполняя приказ, не из страха и не из азарта. Он рисовал, потому что уже не мог иначе.

Он выписывал каждую чёрточку высокомерия как прут решётки. А пятно  сделал центром всей композиции — тёмным солнцем, вокруг которого вращался весь её фальшивый мир.

Когда он отложил кисть, в зале повисла тишина, липкая, как смола.

— Готово, — сказал Лука просто.

Любава, томясь от скуки и ожидания, сошла с возвышения. Она подошла к мольберту с видом королевы, готовой милостиво принять дань.

И увидела.

Сначала она не поняла. Потом почувствовала, как холодная волна пробежала по спине. Она наклонилась ближе, её глаза расширились.

На холсте смотрела на неё незнакомка. Девушка с жёстким, некрасивым лицом. С бровями, сведёнными в капризной злобе. С губами, искажёнными высокомерием. И самым большим, чёрным, уродливым пятном, которое занимало чуть не пол лица.

Это был не просто портрет. Это был приговор. Это была правда, вывернутая наизнанку.

— Э-это… — её голос сорвался в хрип. — Это что такое?! Это не я!

Она отшатнулась, как от гадины. В её глазах вспыхнула дикая, животная ярость, смешанная с паническим ужасом.

— КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! — закричала она, и её крик был полон такой неподдельной боли, что даже стражи вздрогнули. — ЭТО ЛОЖЬ! ПОДЛАЯ, ГНУСНАЯ ЛОЖЬ!

Царь вскочил, разбуженный криком. Его каменное лицо раскололось. Он видел не портрет — он видел свою неудачу. Свой разрушенный щит. Свою дочь в агонии. И вся его ярость, весь его страх обрушились на того, кто посмел это сделать.

— КЛЕВЕТНИК! ОСКВЕРНИТЕЛЬ! — прогремел он. — СХВАТИТЬ ЕГО!

Стража набросилась. Удары посыпались на него — сначала кулаками, потом плётками. Он не кричал. Он только смотрел поверх голов на Любаву, в её бешеные, полные слёз глаза. И в его взгляде не было ни злорадства, ни страха.

— В ТЕМНИЦУ! — ревел царь. — А ЗАВТРА, ПРИ ВСЕМ НАРОДЕ, — КАЗНИТЬ! ЗА ОСКОРБЛЕНИЕ ВЕЛИЧЕСТВА!

Любава, трясясь, смотрела, как окровавленного Луку волокут прочь. В ушах у неё стоял гул. Голоса придворных сливались в один оглушительный хор: «Урод! Изверг! Сжечь картину!».

Мачеха гладила её по плечу, громко причитая: «Не плачь, солнышко, это всего лишь безумный бродяга!».

И тогда из груди Любавы вырвался новый крик, уже не от боли, а от беспомощной, всесокрушающей жажды мести:

— ДА! КАЗНИТЬ! СЛЫШИТЕ ВСЕ? ТОЛЬКО КАЗНЬ!

Она рванулась к мольберту, вцепилась в холст и со всей силы разорвала его сверху донизу. Клочки портрета — надменный глаз, кусок пятна, скривленный рот — полетели на пол.

Но разорвав картину, она не убила правду. Она только выпустила её на волю. Теперь та правда жила в ней самой. И тихий, ядовитый голос в глубине души уже шептал: «А что, если это… и есть ты?»

Она убежала в свои покои, захлопнув дверь перед носом бестолково суетящейся прислуги. И там, в роскошном одиночестве, её накрыло. Не ярость. Тишина. Страшная, звенящая тишина, в которой эхом отдавался вопрос: «Кто же я, если не та, что на той картине?»

А ночью, когда дворец заснёт, к её двери подкрадётся мачеха. И принесёт с собой не утешение, а новое, страшное искушение — ключ от самой большой ловушки в её жизни...

---
                --

               
                Глава 4.НОЧЬ ПРОЗРЕНИЯ

Тишина в покоях Любавы была звенящей. Снаружи доносился лишь далёкий лязг оружия — царь удвоил стражу. Картина была разорвана, но её образ стоял перед глазами, неотступный, как кошмар. «Кто я?» — этот вопрос грохотал в ней громче любых царских приказов.

Ярость выгорела, оставив пепелище страха и пустоты. И тогда в ней созрело решение.

Она послала за отцом.
Царь вошёл, помятый, постаревший за день.

— Отец, — начала она, не давая ему заговорить. — Найди Зеркало. Ты же знаешь -Последнее Зеркало. Говорят, оно у Хранителя Времени. Прикажи привезти его. Я должна увидеть.

Царь смотрел на неё, и в его взгляде не было гнева. Была безнадёжность.

— Легенды гласят, Любава, что тот, кто отправляется за тем зеркалом, не возвращается. Это дорога в никуда. Забвение. Я не могу послать людей на верную гибель.

— Но я должна знать правду! — голос её дрогнул.

— А зачем? — тихо спросил он. — Чтобы каждый день смотреть на это… и чахнуть? Нет. Лучше казнить того негодяя, стереть эту гадость из памяти. И жить как жили….Я боюсь за тебя. Я не хочу, чтобы ты страдала».

В этих словах не было любви к ней. Он предпочёл казнить правду, чем чтото изменить . В эту секунду она поняла, что остаться — значит принять его ложь.

Он попытался обнять её. Она отшатнулась, как от огня.
— Ты боишься за себя. Что я перестану быть той куклой,которую ты создал. Уходи.

Оставшись одна, она осознала : спасения здесь не будет. Никогда. И тогда, как по волшебству, явилась мачеха.

Она вошла без стука, с лицом участливого заговорщика.

— Ооох…Жалко мне тебя, дитятко, — тихо запричитала она, и в её голосе звенел лёд.

 — Весь позор на тебя ляжет! Художника казнят за твоё уродство. Народ будет шептаться, глядя на эшафот: «Интересно, что же он там такое намалевал?»

Завтра на виселице будет болтаться этот парень с разбитым лицом. Это ты свила для него петлю …И все будут смотреть то на него, то на тебя. Ты станешь сказкой об уродливой Принцессе-Тиранше!

Каждое слово било точно в цель. Любава представила эту картину — и её затрясло от нового, всепоглощающего  страха.

—Отца пожалей ! —скорбно подвывала  Царица. —Он каждый день видит тебя и вспоминает смерть твоей несчастной матушки! Твоё уродство остановило её сердце! Проклял кто-то тебя и твой род!

Невидимый ледник наползал на душу Любавы.

— Мне…а мне  как матери ,как быть?—всхлипывая продолжала причитать мачеха. — Пока ты не выйдешь замуж ,моей кровиночке ни жениха,ни землицы!

— Но выход есть, — мачеха приблизила лицо,и ее глаза торжествующе заблестели.

— Все знают : далеко, на краю света, за Зимним Лесом живёт Хранитель Времени. У него осталось Последнее Зеркало. Оно покажет тебе всю правду. А ещё… он может исполнить одно желание. Любое ! Даже… сделать лицо твоё чистым и прекрасным !! Найди зеркало,дурочка,попроси стать красавицей,избавься от проклятья!

Это была приманка, на которую не могла не клюнуть раненая, отчаявшаяся душа. Стать той, кем её всегда называли! Избавиться от источника всей боли!

— Художник знает дорогу, — убедительно кивнула мачеха, протягивая узел с грубой одеждой и маленьким тёмным пузырьком. — Он твой проводник. Возьми его. А это… капнешь в питьё стражникам у темницы. Уснут как младенцы. Торопись. У тебя время до рассвета…

И она растворилась, оставив Любаву наедине с самым страшным выбором в её жизни.

Любава подошла к окну, выходящему на площадь. Там уже сколачивали помост для завтрашнего действа. Её пальцы вцепились в холодный камень подоконника.

Мысли метались. Месть отцу за его ложь. Спасение от позора. Жажда волшебного преображения. И… Лука. Ключ.Если он умрёт, она навеки останется в этой лжи одна.

Образы спящих стражников, пузырёк в кармане, тёмная дорога в никуда… Всё это слилось в один тёмный, стремительный поток. Бежать! Остаться — значит сгнить заживо в золотом склепе, который ей выстроили из самых лучших побуждений.

 Лицо её, освещённое лунным светом, было некрасивым, искажённым страхом и решимостью. Но  своим.

Она надела платье служанки, спрятала волосы под платком, зажала в дрожащей ладони пузырёк. И бесшумной тенью выскользнула из покоев — не принцесса Любава, а безымянная беглянка, отправившаяся на поиски своего настоящего лица.

А в опустевшем тронном зале на полу лежали обрывки портрета. Утром их найдёт царь. И начнёт свой долгий, мучительный путь к пониманию и принятию той правды, от которой он сам же и отрёкся.

  ——//////

                Глава 5. ПОБЕГ И ПЕРВЫЕ УРОКИ

Ночь поглотила её, как чернильная река. Грубое сукно платья служанки непривычно скребло кожу, а в кулаке, пробиваясь сквозь холодный пот, Любава сжимала пузырёк. Двое стражников у дверей темницы переминались с ноги на ногу, зевая над остывающим чаем в жестяных кружках.Крысы…сколько их тут…

«Сто ударов сердца…»

Её собственное сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю округу. Она проскользнула в тень, вылила содержимое пузырька в кружки, когда те отвернулись, и замерла. Казалось, прошла вечность. Потом один из стражников крякнул, потер глаза и осел на землю, прислонившись к стене. Второй последовал за ним через мгновение. Храп раздался ровный и глубокий.

Любава выскочила из укрытия, дрожащими руками вынула ключ из-за пояса спящего и, стиснув зубы, отперла тяжёлую дверь. Внутри пахло сыростью, плесенью и кровью.

Лука сидел на голом камне, прислонившись к стене.В ногах валялся брошенный стражниками его дорожный мешок. Его спина под рваной рубахой была исполосована. Он поднял голову. В его глазах, уставших и воспалённых, не было удивления. Был вопрос, тот самый, как на ярмарке.

— Вставай, — выдохнула Любава, не в силах смотреть на его раны. — Если хочешь жить.

Он медленно поднялся, застонав от боли.
— Милосердие Вашего Величества не знает границ, — его голос был хриплым, и в нём звенела ядовитая усмешка.

— Заткнись и иди.

 Любава вернулась к стражникам,тихонько ногой пихнула одного по ноге. Он не шевелился. Тогда принцесса наклонилась и чтото дрожащими руками стала искать по карманам. Вытащив несколько медных монет выпрямилась и кивнула головой Луке бежать дальше.

—И не стыдно принцессе по карманам тырить?,- ехидно усмехнулся Лука.

—Да замолкни ты! Твоя жизнь на волоске! Мне не вернуться за золотом! Плетись уже быстрее,холоп!,- шептала с яростью принцесса.

Они выскользнули за ворота, в колючий кустарник за первой стеной города. Здесь, впервые за долгие часы, Любава задышала воздухом, который не пах дворцом. Он пах пылью, ночной сыростью и свободой. От этой свободы стало страшно.

Лука, опираясь на сук, стоял рядом. Он смотрел на неё не как слуга,а как на сообщницу по несчастью.

— Куда теперь, Ваше Сияние? — спросил он, и в его тоне не было почтения, только усталость и лёд.

Она сжала кулаки под грубым сукном.
— Ты… знаешь, где искать Хранителя Времени?

Он коротко, беззвучно усмехнулся.
— Слухи знаю…. Дорогу — нет. И я туда не пойду. Топайте сами.

Лука быстро просчитал свой дальнейший план жизни . Он исчезает из этого королевства.  Его ремесло везде прокормит. Он повернулся спиной к принцессе и заковылял по дороге прочь.
—Я тебе жизнь спасла! Ты мне должен,неблагодарное ничтожество! ,— почти вскрикнула Любава.
—А я Вам правду показал! Мы квиты,прощайте,Ваше Величество! Ступайте во дворец,там Ваша жизнь,не  за воротами дворца.

—Я позову стражу! — громче и твёрдо отчеканила принцесса.

Лука остановился. Не оборачиваясь он ждал. Ждал,когда принцесса заорёт во всё горло. Но услышал глухой стихающий стук каблучков по каменистой дороге.

Любава развернулась и попыталась шагнуть за ним, но каблук предательски подломился, и она рухнула на колени прямо в грязь. Острая боль обожгла ногу, но она не вскрикнула — только закусила губу, чтобы не разреветься.

Лука не обернулся. Он продолжал идти, прихрамывая.

— Проваливай, — выдохнула она, сжимая кулаки. Голос её дрожал, но в нём звенела ярость, прикрывающая страх. — Проваливай, спасай себя и свою правду. А я… я справлюсь сама.

Она попыталась встать, но нога не слушалась. Она снова упала, ударившись ладонями о камни. И в этот момент где-то за стенами дворца раздался звук рога — низкий, протяжный. Дворец просыпался. Лязгнуло оружие, загудели голоса: «Держать ворота!».

Лука остановился. Наконец он обернулся. Она сидела на земле, грязная, с разбитыми коленями, в платье служанки, которое уже не скрывало, кто она такая на самом деле — просто перепуганная девчонка, у которой не осталось ни власти, ни приказов, ни даже сил подняться.

Лука выругался сквозь зубы. Потом развернулся,  подошёл к ней, присел на корточки и, не спрашивая разрешения, подхватил её под локоть.

— Вставайте, — сказал он хрипло. — Быстро.

— Я не просила тебя возвращаться, — выдохнула она, пытаясь вырвать руку.

— Знаю, — ответил он, не отпуская. — Но я не могу оставить здесь того, кто только что спас мне жизнь. Пошли.

Она хотела сказать что-то ещё, но вместо этого просто стиснула зубы и, опираясь на его плечо, сделала первый шаг. Больно. Унизительно. Но она шла. Потому что другой дороги у неё не было.
---

К утру они добрались до опушки леса, вдали от больших дорог. Лука, бледный от боли в избитой спине, нашёл полуразрушенную баньку на краю заброшенной деревни.
— Здесь, — сказал он и, не спрашивая разрешения, завалился внутрь на подстилку из старого сена.

Любава осталась стоять,колени ее ныли. Что теперь? Приказывать по привычке?  Но приказывать здесь было некому. Кроме него. А он не слушался приказов.

Лука посмотрел на её ноги. На изящные, изузорные, но совершенно непрактичные башмаки, в которых она прошла несколько вёрст.

— Их надо снять, — констатировал он. — Светятся, как маяки. Любой стражник за версту увидит. Меняйте.

— На что? — съехидничала она, но в голосе уже слышалась растерянность.

— Продадим. Купим другие. — Он откинулся. — А пока… лицо. Закройте.

Лука протянул ей платок — старый, выцветший, но бережно сложенный.
— Держите. Материнский. Больше у меня ничего не осталось от нее.

Она хотела сказать «благодарю», но слово застряло в горле. Она никогда его не произносила.

  — Закутайтесь. И если кто спросит — Вы моя сестра. Горемычная. С умом поссорилась. Вожу к знахарям.

Любава в ужасе натянула платок на голову, оставив лишь щель для глаз. Унижение было жгучим. Она — умалишённая.

——-/:;((:
Утром они нашли деревню побольше. У хижины башмачника Лука торговался коротко и жёстко. Тот, покрутив в руках драгоценные туфли, бросил колючий взгляд:
— Вопросов не задаю. Жена порадуется. Что взамен?

— Две пары. Сапоги мне. Башмаки ей — чтоб ноги не стёрла. И портянок.

Сделка состоялась. Надевая грубые, пахнущие кожей и дёгтем башмаки, Любава чувствовала не потерю, а странное облегчение. Теперь её ноги принадлежали дороге.

...На обратном пути к опушке их окликнул бородатый мужик.
— А сестрица-то чо не глядит? — косился он на закутанную Любаву.

Лука вздохнул, приняв вид усталого, забитого жизнью брата.
— Сестра моя, горемычная… Умом тронулась. То плачет, то молчит. Вожу к знахарям, авось помогут. Не тревожьте её, Бога ради.

Мужик с сочувственным хмыканьем отошёл.

Солнце склонялось к закату, окрашивая небо в медные и лиловые тона. Возвращаясь к своей заброшенной баньке, они услышали из ближайшего села звуки — не городской суеты, а чего-то диковинного для Любавиного слуха: смех, дробный топот, и над всем этим — звонкую женскую песню.

Они притаились на опушке. На деревенской околице, у большого костра, кружились девушки. Они сбросили  уставшие от работ дневные сарафаны, и теперь на них были белые длинные до пят рубахи. Взявшись за руки, они двигались в хороводе, то сходясь к огню, то расходясь. А широкие рукава их просторных одеяний взлетали в такт песне, будто сами по себе живые крылья белых птиц. И казалось, что это не руки мелькают над пламенем, а сами языки огня тянутся к этим белым полотнищам, пытаясь их опалить, но так и не смея.Было в этом действе что-то загадочное,ведьминское.

И одна, самая звонкоголосая, вела за собой остальных:


« Ох,селяночка подруга,
Где тебя носила вьюга?
Что случилось,что стряслось,
Что увидеть довелось?

Ой я милого Ивана
Целовала,миловала,
Отпустила в Зимний Лес,
Ох меня попутал бес.

Зеркальце в слезах просила.
Обуяла злая сила.
Красоту свою любить,
Ей гордиться,ворожить.

Я ж бежала,я летела,
Я ж любовь спасти хотела.
Да завыли дерева,
Опоздала,я вдова.

Загубила я Ивана,
Стонет,плачет в сердце рана.
Ох,огонь мне в рукава !
Как была я неправа…

Песня смолкла, хоровод остановился, и девушки, обнявшись, залились смехом — но в том смехе слышалась и капля той же горечи, что была в песне. Потом они разошлись по домам, унося с собой огоньки светильников, и околица погрузилась в синие сумерки.

Любава стояла, не шевелясь, всё ещё укутанная в платок. В этой завораживающей песне про зеркальце, красу и погибшую любовь она услышала недоброе предзнаменование.

Лука снял с неё платок. Его усталое лицо тронула едва заметная, почти дружеская усмешка.
— Ну что, Ваше Горемычное Величество, отдышались? Или прикажете и дальше в образе несчастной дурочки пребывать? — Он кивнул в сторону погасшего костра. — Или, может, в хоровод проситесь? Там, смотрю, свои принцессы есть. Со своими зеркальцами.

Он назвал её так — и в этих словах не было злобы. Была горькая правда их положения. Она была Величеством только в своих несчастьях. И это было первое обращение, от которого у неё не срывался крик «Как ты смеешь?!». 

Любава молча подобрала полы своего уродливого платья и пошла за ним. Впереди был лес, ночь и долгая дорога, на которой ей предстояло умереть принцессой и научиться просто выживать человеком. А первым учителем был этот избитый, язвительный и странно спокойный художник, который шёл впереди, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, идёт ли она



                ГЛАВА 6.  УРОКИ жизни

            Их путь вился не по дорогам, а в обход. Лука, казалось, чувствовал опасность кожей. Он вёл её чащобами, оврагами, берегами забытых рек. Еды не хватало. Свирель Луки приносила жалкие гроши на деревенских гуляньях — люди охотнее платили за хлеб, чем за красоту.

Именно голод привёл их к заброшенной заставе на краю царских земель. Полуразрушенные бараки, мёртвые омуты окон. Лука, принюхавшись, спустился в погреб и вытащил оттуда деревянное ведро. Запах ударил в нос — кислый, резкий, но отчётливый: квашеная капуста.

Любава, голодная до спазмов в животе, сделала шаг вперёд, но тут же отпрянула. В белой нарезке капусты копошились толстые, белые черви.

— Фу! Это же мерзость! Выбросить!

Лука, не глядя на неё, опустился на корточки.
— Это еда,Ваша Привередливость— сказал он просто. — Просто её нужно… почистить. Как и многое в этой жизни.
И он начал, медленно и методично, выковыривать червей пальцами.

Любава стояла, сжав кулаки, поборов рвотный рефлекс. Унижение было острым, как игла. Принцесса… и черви.
И тут из-за её спины вылез юркий ёжик . Он, фыркнув, сунул нос в ведро, схватил червяка и с удовольствием его съел. Потом принялся вытаскивать следующего. Это было так нелепо и естественно, что у Любавы вырвался короткий, истеричный смешок.

— Вот и помощник, — не поднимая головы, сказал Лука. — А Ваша Брезгливость  будете  стоять и смотреть? Или наконец-то засучите рукава? Ваш народ так после войны выживал. Собирали по брошенным погребам. Перебирали. Продавали. На эти деньги домой муку несли. Не на пряники. На хлеб.

Слова «Ваш народ» ударили её, как пощёчина. Она никогда о нём не думала. Она была над ним.

Со стоном, в котором было и отвращение, и злость на саму себя, она опустила руки в холодную массу. Первые черви заставили содрогнуться. Пятый, десятый… Отвращение медленно сменялось сосредоточенностью на задаче. Она даже вступила в немое соревнование с Ёжиком. Лука наблюдал, и в уголке его рта дрогнуло нечто, похожее на тень уважения.

Наутро они продали чистую капусту на ближайшем торжке. Мало кто покупал. Но те несколько потёртых монет, что остались у Любавы в ладони, пахли не медью. Они пахли кислой капустой, потом и… достоинством. Это были её первые деньги.

---


   Однажды они вышли к большому селу, где шла ярмарка. Запахи еды сводили с ума. У лотка торговца мёдом из треснувшей бочки сочилась густая, янтарная струйка. Деревенские мальчишки ловили капли -кто ручонками,кто прямо языком пытался слизнуть янтарную сладость.

Лука видел, как Любава не может отвести взгляд. Видел, как она облизывает пересохшие губы. Молча снял свою шапку и ловко подставил под струйку.

Но хозяин лотка — усталый, бдительный мужик — заметил. Он не закричал. Спокойно подошёл, выхватил шапку и надел её обратно Луке на голову, прямо с вытекающим мёдом.
— Вот, паря, — сказал он без злобы, но твёрдо. — С земли лизать — Божья воля. В шапку — это уже расчёт. Это воровской инструмент. Носи. Пусть другие смотрят и понимают: где граница.

Лука стоял, облепленный сладкой патокой, с лицом, пылающим от стыда. Любава сначала засмеялась, но смех замер, когда увидела его глаза. В них не было злости. Было понимание и досада. Он протянул ей шапку.

— Хотел как лучше… Ваше Сахарное Высочество, можете полизать, пока не облепило мухами.

Она не взяла шапку. Достала тряпицу, смочила её водой и начала молча вытирать мёд с его лица, с шеи, с ушей. Это был жест солидарности. Он попытался для неё. И обрёк себя на позор. Теперь она делила с ним этот позор.

После этого случая они шли уже по-другому. Не принцесса и художник. Не учитель и ученица. Два сообщника. Связанные уже не только необходимостью, но и общим стыдом, общей маленькой победой над голодом и общей тяжёлой дорогой, на которой только-только начали проступать контуры уважения.



               
                ГЛАВА 7. КАРТЫ


Они шли уже несколько дней, но дорога не становилась короче. Лука вёл  в обход больших сёл , но чувствовал: так нельзя бесконечно. Завтра — снова голод, снова неизвестность, и ни одной зацепки, где искать Хранителя Времени.

Поэтому, когда на краю дороги они увидели харчевню с покосившейся пристройкой для ночлега, Лука остановился.

— Здесь, — сказал он. — Переночуем. И попробуем разузнать дорогу.

Любава устало кивнула. У неё не было сил спорить.

Он заплатил за угол в пристройке и купил краюху хлеба и кружку кислого молока. Они съели всё, не проронив ни слова. Голод был сильнее гордости.

Уже в сумерках, когда Любава забилась в угол сеновала, Лука вышел в общий зал харчевни.
За столиком у дальней стены сидели четверо.
Карты шуршали, звенели монеты. Лука подошёл, сел на свободное место, не спрашивая разрешения.

— Сыграем? — спросил он ровно.

Кто-то усмехнулся, но место в игре ему уступили. Карты были старые, потрёпанные, с засаленными углами. Лука цепко ловил взглядом рубашки карт, запоминая метки. Он считывал лица игроков — по морщинкам, по движению век, по тому, как кривились губы перед сильной картой. Глаз художника не обманывал.

Он выиграл несколько раз подряд. Монеты прибавлялись. И тогда он, стараясь говорить небрежно, бросил в воздух:

— Слышал, тут где-то путь к Хранителю Времени лежит. В Зимний Лес. К Царице Холода. Не подскажете, куда держать?

Вопрос повис в воздухе. Игроки переглянулись. Один из них сказал мрачно:

— Кто ищет, тот не возвращается. Там, говорят, все  пропадают. Дорога одна — к вечной мерзлоте. А кто знает, куда она ведёт — молчит. Чтобы других не сгубить.

Лука хотел спросить ещё, но отвлёкся на карты. Он пересчитал, продумал ход, но не заметил, что один из игроков подменил колоду.

Он проиграл всё. До последней медной монеты.
Он сидел, глядя в пустые руки. И тогда к столу подошёл хозяин харчевни — грузный, с жирными пальцами, с глазами, которые слишком много видели.
               
— Глаз у тебя точный, паря, — сказал он тихо. — Но удача — изменчивая. Я могу предложить тебе партию не на деньги.
Он кивнул в сторону пристройки.

— У тебя там девка. Руки белые, нерабочие. Лицо прячет. Я заметил. Она не простая. Я её возьму — год посуду мыть, харчи подавать. А ты уйдёшь чистым. Играй !

Лука поднял на него глаза. В них не было страха. Был холодный, твёрдый отказ.

— Я не торгую людьми, — сказал он вспыхнув.— И советую тебе забыть, что видел её руки,—но тут же понял,что взболтнул лишнее.
Он поднялся и вышел из-за стола, не оглядываясь.

---

Он вошёл в пристройку, бесшумно, но Любава уже не спала. Она сидела в темноте, обхватив колени руками. Она слышала, как он вернулся, слышала его дыхание — тяжёлое, сбитое.
— Что случилось? — спросила она шёпотом.

— Просвистел всё, — сказал он. — Наши монеты. Все.

Молчание.

— Олух я, — добавил он глухо. — Я хотел разузнать дорогу. Задал вопрос. И упустил колоду. Меня подставили.

Любава сжала кулаки. Голод — острый, злой — опять напомнил о себе. Она не сказала ни слова. Но он услышал, как она дышит — сдавленно, как перед плачем.

— Хозяин видел твои руки, — продолжил он жёстко. — Он предложил мне тебя заложить. Я сказал, что не торгую людьми. Но он уже знает, что ты — не крестьянка. Если он догадается, кто ты…

Она подняла голову. В темноте блеснули глаза.
— Ты меня не продал? — спросила она, и голос её дрогнул, но не от слабости, а от удивления.

— Нет, — сказал он. — И не продам. Но мы уходим. Сейчас.  Одевайся. Бери платок. Тихо.

Она не спорила. Собралась за несколько мгновений. Он взял её за руку, и они, пригибаясь, выскользнули из пристройки в ночь.

Позади осталась харчевня  и человек, который заметил и услышал слишком много.

               

                Глава 8. ДОРОГА ПРОСИТЕЛЕЙ


    Долго ли, коротко ли шли они…

Платье Любавы превратилось в лохмотья, грубое сукно протёрлось до дыр на коленях и локтях. Новые башмаки стоптались, и их подбивали корой и тряпьём. Сама она исхудала, скулы проступили резче, а в глазах, скрытых под платком, появился новый, пристальный и осторожный блеск. Она больше не была избалованным ребёнком. Она была голодным и уставшим  зверьком .

А главное —  они боялись.

 Лука не мог рисовать и тщательно прятал кисточки. Хватался за любую работу,только бы копейку на хлеб добыть. Таскал на мельницах зерно,на барских дворах сено ворошил,месил глину для гончаров,сети рыбацкие вязал,коням гривы чесал , навоз выгребал,лавки да полы в кабаках мыл…. 

В каждой деревне на столбах висели потрёпанные ветром указы с туманными, но жуткими описаниями: «…девица со знаком на лице… художник, писавший крамолу…». Награда за поимку равнялась стоимости целой фермы.
Гонцы проносились по большакам, трубя в роги. Хватали всех художников и всех девиц с любым пятном на лице.

 В поисках рыскали охотники поднажиться золотом.

Путников спасала легенда о горемычной сестре. Она оказалась прочнее железа.
Любава научилась вживаться в роль до мелочей: опускать плечи, шаркать ногами, издавать тихие, бессмысленные всхлипы. Она пристраивалась на паперти деревенских церквей, в толпе таких же оборванцев, и молча протягивала тщательно испачканные в земле руки.

Здесь был свой, жестокий закон. Места «хлебные» — подле дверей, куда выносили остатки трапез из богатых домов, — охранялись старыми, мастистыми нищими. Они рычали на чужаков, как псы за свою кость.
— Пошла вон, дурочка! Здесь не твоё место!

Однажды наглая бабища попыталась стащить с неё платок — «поглядеть, что за рожа».
 Любава, не раздумывая, куснула её за руку до крови, дико завыла и бросилась прочь . Её не тронули — сочли по-настоящему безумной. Она отдышалась за углом, дрожа от ярости и страха, но с платком на голове.

«Лучше умереть, чем так жить», — пронеслось у неё в голове, когда она, не глядя под ноги, споткнулась о камень и полетела вперед, прямо под колесо тяжёлой, скрипящей телеги, гружёной свежими досками.

Удар о колесо отозвался в виске огненной болью. Мир поплыл. Сильные, жилистые руки подхватили её, усадили на край телеги. Платок сполз. Человек в простой, пропахшей деревом и смолой одежде — гробовщик — присмотрелся, и в его глазах мелькнуло не страшное, а почти усталое узнавание,

-« Я знаю эту отметину,видел на царских указах…
Эх, Ваше Величество… Какие ветра занесли?» — прошептал он.

Она, теряя сознание от боли и стыда, лишь слабо мотнула головой: «Молчи…Укрой меня …»

Он привёз её в свою мастерскую на краю погоста. Здесь пахло сосной, воском и вечностью. Он напоил её горьким чаем, выслушал сбивчивый, полный отчаяния лепет о зеркале, красоте и том, что «так жить нельзя и лучше умереть..».

«Умереть — это выход? Уверена?» — переспросил он спокойно, незаметно подливая ей в чашку тёмной настойки.

Она очнулась в кромешной давящей со всех сторон тьме. Деревянные стенки гроба были вплотную. Воздух тяжёлый, пахнущий стружкой и её собственным страхом.

Осознание пришло мгновенно, и её крик разорвался в тесноте: «Открой! Я прикажу тебя казнить!»

Сверху посыпалась земля. Горсть. Вторая. Скрежет лопаты. Глухой стук об крышку гроба. Реальность оказалась чудовищнее любого кошмара. Её закапывали. Заживо.
Всё — гордость, злость, мечты о красоте — рассыпалось мгновенно в прах перед одним простым, животным, всепоглощающим желанием.

«ЖИИИИИТЬ ! — завыла она, царапая дерево ногтями. — Я ХОЧУ ЖИТЬ! ОТПУСТИ! ПОЖАЛУЙСТА!»

Крышка со скрипом отлетела.
В проём светилось уставшее, мудрое лицо гробовщика.

«Вот и славно. А то хоронить живых — ремесло неблагодарное. Золото за мёртвую царевну я, может, и получил бы. Но зачем мне оно? Я и так каждый день вижу, какого сокровища люди лишаются, когда сюда попадают. Беги. И больше не бросай слова о смерти просто так. Они имеют силу».

Она выскочила, не оглядываясь,мчалась к дороге и Луке, который уже начал беспокоиться.

Он тревожно искал глазами Любаву и тем же временем выспрашивал путь  осторожно, под видом странника, ищущего исцеления для сестры. Откликались редко. Большинство качало головой: «Пещера времени ?Ледяная Царица? Сказки это, парень. Замёрзнешь, не дойдя».

—Ты где так нежно прислонилась?- наконец увидев Любаву со свежей ссадиной на лбу неуклюже  пошутил Лука,застыв с поднятыми бровями.

—Челом била,перестаралась,—в тон отозвалась Любава ,утаив правду о происшедшем. Она прижалась к его плечу, и её дрожь он принял за холод.

...Но однажды у колодца их остановил старый монах, с лицом, высохшим, как печёное яблоко.
Он долго смотрел на Любаву,вернее на её сгорбленную спину, потом на Луку.

— Исцеления ищешь? Не там, куда путь держишь. Там — испытание, а не лекарство. Но коли упрям… есть в дальнем ельнике хижина. Живёт там слепая Агата с горбуном. Они видят то, что нам не видно. Может, душу напоят, а может… и направление дадут.

Эта ниточка привела их к низкой, почерневшей избушке, где пахло травами и покоем.


               
               
                ГЛАВА 9. АГАТА


    Путников встретил горбун Мирон, молчаливый и быстрый в движениях, как лесной зверёк. Он кивком пригласил войти.

Внутри, у печи, сидела слепая Агата. 

Она медленно протянула руку, нашла лицо Любавы и провела пальцами ото лба к подбородку, будто читая незримый рельеф. На левой щеке её пальцы на мгновение замерли. Потом она положила обе руки ей на голову, как бы благословляя, и сказала тихим, уверенным голосом:
— Один болеет телом, другой — памятью о себе.

«Она знает, — мелькнуло у Луки, и его сердце сжалось от странного облегчения. Она всё видит без глаз. Значит, и про Зеркало знает. Если она заговорит о нём— я скажу. Но я не буду спрашивать. Сейчас не время.»
 И он замер, не смея нарушить тишину этого странного, мудрого дома первым, таким грубым и прямым вопросом.

Казалось, сама мысль о Зеркале — этом символе болезненной правды и тщеславия — здесь, среди запахов исцеления и тихого покоя, была кощунством.

Лука получил от Мирона густую, пахучую мазь и горький отвар — его избитая во дворце спина уже заживала,но боль еще давала о себе знать. Мазь успокоила тягучий зуд живых тканей.

Но главное исцеление, тихое и глубокое, готовилось для Любавы.

Вечером, сидя у потрескивающей печки, Агата спросила её вдруг, повернув незрячее лицо в её сторону:
— Дитя, а если б у тебя была волшебная сила — сделать лицо своё гладким, а душу пустой… согласилась бы?

Любава замерла. Весь её путь, все её тайные мечты были ради этого «гладкого лица»! Но слово «пустая» прозвучало, как удар медного колокола в тишине, отозвавшись ледяным эхом где-то под рёбрами.
— Нет… — выдохнула она неожиданно для самой себя. — Не хочу пустоты.

Агата кивнула, будто только и ждала этого ответа.
— Умная. Лицо — это карта. И шрамы на ней — дороги, которые ты прошла.

— Крылья бабочки не расправить чужими руками, — молвила нараспев  Агата, и её слепые глаза смотрели поверх Любавы, в то место, где свет встречается с тьмой. — Если кто-то разрежет кокон, думая о добре, бабочка останется с мягкими, беспомощными крыльями. Красивая, но навеки прикованная к земле.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила тише:

— Самое страшное испытание — это когда перед тобой распахивают ворота и обещают всё, а ты не замечаешь платы, потому что она не похожа на боль.
Она опять затихла , и в тишине избы стало слышно, как потрескивает лучина. Потом добавила совсем просто, почти буднично:

— Не дай никому лишить тебя усилия, которое ты уже делаешь. Тот, кто обещает всё, минуя битву, забирает то, о чём ты не догадываешься.

Агата опять повернула слепое лицо прямо к Любаве и добавила совсем тихо, почти шёпотом:

— И ещё, девочка. То, от чего ты бежишь и хочешь избавиться, — может стать твоей силой. И спасением для других. Не торопись отрезать то, что приросло к тебе болью. Иногда самая тёмная метина оказывается тем местом, куда ляжет свет.

Она усмехнулась сухой, беззубой улыбкой и добавила:

— Но это ты узнаешь позже. Если, конечно, не сломаешься раньше времени.

На прощанье, когда первые лучи утра уже золотили порог, старуха протянула Любаве   небольшой мешочек с едой и толстую, потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте, туго перевязанную бечёвкой.

— Возьми. Глазам моим она не нужна. А тебе… тебе дела нужны. Чтобы не смотреть всё время внутрь себя — там сейчас одни развалины да пепел. Смотри вовне. Ищи  травы, — она ткнула кривым, но не дрогнувшим пальцем в закрытую тетрадь — Они раны и душу лечат. Там — дыхание земли. Как узнать, когда рвать кору, а когда — цветы. Как различать боль человека по его рукам. Там — всё, что ты не знаешь о мире. Начни с малого. И мир откроется тебе

Любава взяла тетрадь как величайшую святыню. Это был не просто свод рецептов. Это был ключ. Ключ к умению быть полезной, к пониманию живого мира, вниманию не к собственной, выеденной боли, а к боли других. Первая в её жизни настоящая, неотчуждаемая ценность, которую нельзя было оценить в золоте.

С этим бесценным даром путники вышли утром из хижины.
Прощаясь, горбун Мирон проводил их до самой опушки, где кончался защитный полог леса и начиналась открытая, ветреная пустошь.

— Спасибо за всё, — сказал Лука, поправляя котомку на плече. — Вы подали руку, когда нас уже считали вОронами..
Мирон кивнул, его умные, глубоко посаженные глаза смотрели на них с грустью.
— Куда путь держите теперь? — спросил он просто.

Лука и Любава переглянулись. Время тишины и благоговения прошло. Пришло время действий и вопросов. Лука сделал шаг вперёд.
— Мы ищем Последнее Зеркало, — тихо, но очень чётко сказал он. — Говорят, где-то за этими горами его оберегает  Хранитель Времени. Вы не слыхали, как туда пройти?

Лицо Мирона стало серьёзным, почти суровым. Он долго смотрел на них, словно взвешивая крепость их духа, измеряя готовность к тому, что ждёт впереди.
— Слыхал, — наконец выдохнул он. — Но дорога туда — не для живых. А для тех, кто уже наполовину мёртв от своих мыслей, от своего прошлого. Вы уверены?

Лука молча кивнул, не отводя взгляда. Любава, прижимая к груди тетрадь, почувствовала, как внутри что-то сжимается в холодный, твёрдый комок решимости, и тоже кивнула.
— Что ж, — сказал Мирон. — Тогда слушайте и запоминайте каждое слово. Забыть — значит умереть.

Он указал корявой, сильной рукой на синеющие вдали, как зубцы гигантского пилы, вершины каменной гряды.

— Видите каменную гряду? Идите вдоль неё, тенью от скал. Не сворачивайте. Дойдёте до Чёрных Скал — там владения начинаются. Ледяной Царицы. Она — страж врат в землю, где само Время засыпает.

Лука кивнул, запоминая.
— А как через её владения пройти? — спросила Любава, уже пряча тетрадь за пазуху, под грубую ткань платья.

Мирон помолчал, его взгляд стал остекленевшим, будто он сам видел перед собой эти сверкающие смертью чертоги.

— Быстро. Только быстро и не останавливаясь. Её красота морозит душу. Кто замешкается, чтобы полюбоваться, — навеки статуей льда останется. А сразу после её леса… будет Тропа Тишины. Узкая, как лезвие, тропка над огненной бездной. Там нельзя шуметь. Ни слова, ни вздоха, ни звяканья пряжки. Иначе — камнепад и пробуждение подземного огня. Слышали? Проходите тихо и не оглядывайтесь. Там, за тропой, в самом сердце гор, говорят, и есть то, что вы ищете. Если, конечно, к тому моменту ещё будете знать, зачем оно вам.

Они поблагодарили его — не за советы, а за правду, какой бы страшной она ни была. И пошли. Ступни Любавы уютно шагали в заботливо подшитых Мироном башмаках.  От опушки, от последнего островка покоя, навстречу синему зубчатому хребту, за которым спало Время и ждало их Последнее Зеркало.



                ГЛАВА 10. МИЛОСЕРДИЕ

     Дорога вела в холмы, воздух становился холоднее.
Именно здесь, на опушке у подножия  каменных гряд, путников  настиг  сладковато-гнилостный запах и жалобный звук. Они увидели колею — глубокие борозды от тяжёлых колёс, вмятины от копыт, примятую траву. Следы вели вглубь   леса, но здесь, на обочине  кто-то сбросил ненужный груз. Несколько брошенных с останками животных мешков валялись неподалёку. И один — шевелился.
Любава первой бросилась к дергающемуся мешку. Её пальцы, ещё недавно боявшиеся червей, теперь уверенно потянулись к узлам. Они были затянуты туго, с жестокой силой.

— Держи его, я развяжу, — сказала она Луке, и в её голосе не было ни каприза, ни страха. Была ясность необходимости.
Лука, поражённый ее решимостью,придержал мешок. Любава, скрипя зубами, развязала узлы и развернула грубую ткань.

Внутри лежал обессиленный  маленький енот. Его пёстрая шкурка была в грязи и крови, на боку зияла красная ссадина. От страха и боли он дрожал мелкой дрожью, но, увидев их, не зарычал. Он прикрыл глаза лапкой, будто ожидая нового удара.

У Любавы перехватило дыхание. Перед ней было живое, беспомощное страдание, в тысячу раз более настоящее, чем все её дворцовые «несчастья». Она не думала. Она действовала.
Достала из котомки тетрадь, лихорадочно пролистала до страницы с рисунком подорожника и тысячелистника. Пока Лука, молча находил и рвал эти травы , она своим питьем из баклаги промыла рану. Енот повизгивал, но не кусал.

— Всё, всё, сейчас легче будет, — бормотала она, не замечая слёз на своих щеках. Она размяла травы в кашицу, как было написано, и наложила на ссадину.

Всё это время Лука наблюдал. Не помогал — она не просила. Он просто смотрел на её сконцентрированное, грязное, озарённое внутренним светом лицо. На руки, которые ещё вчера брезговали червями, а сегодня без колебаний касались гноящейся раны.

Когда перевязка была закончена, в глазах енота уже не было прежнего ужаса. Была усталая благодарность. Он тихонько лизнул её палец.

И тут Лука сказал. Его голос был тихим, хриплым, будто слова выцарапывались из самой глубины.
— Ваше Милосердие…
Любава обернулась, не понимая.

Он смотрел не на енота. Он смотрел прямо на неё. В его взгляде была не язвительность, не усталость. Была мука, признание и какая-то странная, горькая правота.

— … меня Вы не пожалели. Когда нарисовал Вас. Вы приказали казнить. Вы были в ярости. А его… этого никому не нужного, изуродованного зверька… Вы пожалели сразу.

Тишина после этих слов была оглушительной. Любава смотрела то на него, то на енота, который теперь доверчиво прижался к её коленям. В ней произошёл тихий, страшный переворот. Он был прав. Она способна на мгновенное, чистое милосердие к чужому страданию. Но к правде о себе, к человеку, который эту правду принёс — её первой реакцией была ярость и желание уничтожить. Она увидела в себе ту же жестокость, что оставила зверька умирать в мешке. Только её жестокость была одета в бархат и приказ.

— Я… я не знала, — выдохнула она. Это не было оправданием. Это было прозрение.
— Теперь знаешь, — просто сказал Лука.

Вечером у костра Любава поделила свою скудную порцию каши на три части. Самую маленькую — себе. Побольше — Луке. И самую большую, с кусочком вяленого мяса, которое она берегла как величайшую драгоценность, — размочила и скормила еноту.
— Он же ранен, ему силы нужны, — коротко пояснила она, не глядя на Луку.

Енот ел жадно, громко чавкая, а потом громко чихнул — раз, другой. От холода, от пыли, а может, от счастья, что жив. Они назвали его Чихом. И этот Чих, такой живой и нелепый, разрядил тяжёлое напряжение между ними. Они впервые за долгое время улыбнулись — не друг другу, а одной и той же мысли: вот он, их новый, хромой, чихающий попутчик.

Любава легла спать на сброшенные в кучу ветки ели,прижав к себе тёплый, дышащий комочек. Она спасла жизнь. Не ради выгоды, не ради долга. Просто потому, что не могла иначе. И впервые за весь путь её сон был спокоен. Она ещё не простила себе свою прежнюю жестокость. Но сделала первый, самый важный шаг — увидела её. А следующий шаг — искупить — она уже невольно начала, согревая у груди того, кого другие выбросили связанным умирать.

---



                ГЛАВА 11.  СМИРЕНИЕ

     Воздух утром изменился. Он стал колючим, каждый вдох обжигал лёгкие ледяной иглой. С неба, вместо дождя, начало сеять колючий снежок — предвестник настоящей зимы. Дорога вилась теперь среди голых, чёрных ветвей, и вдалеке уже вырисовывались первые сизые макушки гор — владения Ледяной Царицы.

Топорик, подаренный заботливым Мироном, пригодился. Лука рубил им хворост для ночных костров.  Любава этим ранним утром впервые сама взяла топор в руки. Он был для нее тяжёлым, неудобным,очень холодным ,а исцарапанное лезвие на морозе заманчиво блестело.

— Лука, гляди! — не удержалась она, зачарованная тонким слоем инеея,напоминающим кристалики сахара,рассыпанные на треснувшем зеркале.
 И по детской, глупой наивности… высунула кончик языка и лизнула лезвие топора.

Мгновенная, жгучая боль! Язык будто приварило к металлу. Она вскрикнула, попыталась оторвать — не тут-то было. Паника захлестнула её. Она подпрыгивая метнулась к Луке, с широко раскрытыми, полными слёз глазами умоляя о помощи.

Лука сначала остолбенел, потом — сквозь усталость — на его лице расползлась неудержимая, хохочущая до слёз улыбка.

— Ва-ваше… Ваше Прилипшее Величество! — выдохнул он, давясь смехом. Чих, испуганно ощетинившись, засеменил вокруг них.

Но смех быстро сменился действием. Увидев настоящий ужас в её глазах, Лука схватил её за плечи.
— Дыши! Глубоко! Дыши на него! Тёплым воздухом!

Она, рыдая, пыталась. Он прислонился к ней и тоже начал дышать на лезвие, направляя тёплые струйки пара в одну точку. Их лица оказались очень близко друг от друга, дыхание смешалось в одно облачко. От этой вынужденной, нелепой близости стало ещё страшнее и… странно спокойнее. Наконец, с болезненным чмоком язык освободился. На нём остался красный, жгучий след.

— Ооооох — всхлипывала Любава, прижимая ладони к лицу.

— Запомнила, Ваше Легкомыслие ? — сказал Лука уже без насмешки, вытирая ей лицо своим рукавом. — Некоторые зеркала… кусаются!

---

Холод наступал, пробираясь сквозь тонкую одежду, стоптанные башмаки, вымотанные тела. Однажды утром они вышли на поляну, где паслось стадо диких заблудших коров. Земля была усеяна их свежими, ещё парными на морозном воздухе лепёшками навоза.

Лука остановился. Лицо его было серьёзным.
— Здесь, — сказал он без колебаний. — Надо сделать это здесь.

Любава посмотрела на него, потом на «место», поняла — и её обуяло всепоглощающее отвращение.
— Ты с ума сошёл! Я никогда!..

Он не стал спорить. Медленно, с лицом, полным решимости , снял свои разорванные сапоги, а потом — портянки. Обнажил босые, синие, покрытые ссадинами ноги. Зажмурился. И твёрдо поставил обе ступни в самую большую, самую тёплую кучу.

Он вздрогнул. Не от отвращения. От облегчения. По его лицу разлилась мучительная гримаса, медленно превращающаяся в выражение почти блаженства. Тепло. Живое, животное, спасительное тепло.
—Моя бабка так в холодную осень спасалась,—сказал Лука негромко,не открывая глаз.—Осталась одна в пять лет. Без отца,без матери,без теплого угла. Люди говорили: слишком мала,не возьмут обузу. А холод не спрашивал.Холод велел. Вот так и выжила —где тепло найдёт. Потом уже чужие добрые люди подобрали ее,выходили больную сироту.
Он посмотрел на неё. Ждал.

Любава смотрела то на его лицо, то на свои замёрзшие, бесполезные здесь ноги. Вспоминала холод каменных полов своей спальни — роскошь по сравнению с этим. Чих тихо поскуливал, зарывшись в подол её платья.

Со стоном, в котором смешались стыд, отчаяние и ярость на всю вселенную, она села на корточки, сорвала свои башмаки. Её бледные, аристократичные ступни казались жалкими и нелепыми. Она закрыла глаза. Сделала шаг.

И ощутила шок. Контраст был таким сильным, что перехватило дыхание. Ледоход боли в ногах сменился приливом густого, почти неприличного, животного тепла. Оно поднималось от ступней, разливалось по всему телу, заставляя дрожь прекратиться. Она открыла глаза, поражённая.

Лука смотрел на неё. И улыбался. Короткой, усталой, но настоящей улыбкой.
— Моя бабка так спасалась, — сказал он просто. — Говорила: перед лицом голода и холода все короли — босые нищие. И стыдно не тому, кто греется, а тому, кто мёрзнет из гордости.

Они стояли так несколько минут, молча, грея ноги в этом абсурдном, спасительном тепле. Лица раскраснелись от этой живительной силы,исчезла скованность. Подскальзывая и смеясь они перепрыгивали  в другие свежие лепешки. Граница была окончательно смыта. После этого не могло быть «принцессы» и «художника». Оставались два человека, прошедшие через последний круг унижения и вышедшие из него не сломленными, а закалёнными. Они теперь знали тепло другого сорта — неидеальное, грубое, но живое. Именно такое тепло нужно, чтобы противостоять холодному, стерильному совершенству, что ждало их впереди.

Они быстро вымыли ноги в снегу ,обмотали их последними тряпками и пошли. Но шли уже по-другому. Легче. Как будто сбросили невидимый, давящий груз — груз собственного прежнего «я».Впереди, за последней грядой холмов, уже виднелся синий, неподвижный, молчаливый край Ледяного Леса. Туда и лежал их путь. Они были к нему готовы.

                ГЛАВА 12. ЛЕДЯНАЯ ЦАРИЦА

      Лес встретил их безмолвием. Не тишиной — тишина бывает живой. Это было отсутствие звука. Воздух стоял неподвижный, кристально прозрачный и обжигающе холодный. Каждая ветка, каждая хвоинка была одета в толстый, сверкающий наст, будто лес застыл в одном мгновении и стоял так вечность. Даже их шаги не глухо стучали, а звенели, как по хрусталю.

— Быстрее, — прошептал Лука, и его дыхание повисло в воздухе белым облачком.
Они шли, стараясь не смотреть по сторонам, но лес сам заставлял их видеть.

Под слоем прозрачного, как стекло, льда и снега то там, то здесь угадывались фигуры. Они не были просто «телами» — они были остановленными историями. Вот мужчина в дорогом плаще, застывший с вытянутой рукой, будто в последний миг тянулся к чему-то впереди. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым — ледяной сон, из которого нет пробуждения. Рядом с ним — женщина, прижавшая к груди узелок. Её глаза были открыты, и в них застыло удивление, будто она не поверила, что холод может быть таким быстрым.

Дальше — двое, сомкнувшие руки, будто пытались согреть друг друга в последнее мгновение. Их лица были обращены друг к другу, и в этом жесте было столько отчаяния и нежности, что Любава почувствовала, как дыхание перехватывает не от холода, а от боли.

— Не смотри на них, — тихо приказал Лука, но его голос дрогнул.

Она не могла не смотреть. Вот старик с седой бородой, застывший на коленях, сжимающий в руках выцветший платок — возможно, он молился, когда смерть настигла его. А вот совсем молодой парень, почти мальчик, с котомкой за спиной и застывшей улыбкой на губах — он, кажется, шёл с лёгким сердцем, не зная, что этот лес станет его последним приютом.

Их было много. Десятки. Сотни. Они лежали вдоль тропы, стояли у деревьев, сидели, прислонившись к стволам, — все они когда-то шли той же дорогой, что и они. Все искали что-то — зеркало, правду, исцеление, красоту. И нашли здесь только вечный покой.

Любава вспомнила слова отца: «Тот, кто отправляется за тем зеркалом, не возвращается». Она думала, что он преувеличивал. Теперь она знала: он говорил правду.

Чих, прижавшийся к её груди, тихо заскулил, будто чувствуя её страх. Она прижала его покрепче и заставила себя смотреть только вперёд, на спину Луки, который шёл, не оборачиваясь.

— Мы не станем такими, — сказал он вдруг, будто услышал её мысли. — Мы не за этим пришли.

Она хотела спросить: «А зачем мы пришли?», но слова застыли в горле.

Она ещё не знала ответа. Но она знала, что не хочет лежать здесь, в этом ледяном сне, с застывшим удивлением на лице.

— Не останавливайся,быстрее!,— тихо подбадривал  Лука.

Но остановиться их заставила Она.

Она возникла не из-за дерева — она материализовалась из блика на льду, из искры в воздухе. Ледяная Царица. Её красота была совершенной и ужасающей. Платье из сотканного инея, волосы — водопад серебряных нитей, лицо — будто выточенное из самого чистого горного хрусталя. В её глазах, бездонных и синих, как глубины ледника, не было ни злобы, ни радости. Был покой вечной мерзлоты.

— Странники, — её голос звучал как перезвон сосулек. — Вы нарушаете покой моего царства. Зачем?

Любава, онемев, не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на это лицо — безупречное, чистое, без единого изъяна — и чувствовала, как её собственное, со шрамом на языке и пятном на щеке, кажется ей теперь воплощением уродства. Её мечта о «красоте» ожила перед ней — и оказалась ледяным кошмаром.

Но взгляд Царицы скользнул мимо неё. Он упал на котомку Луки, из которой торчали ручки кистей.

— Художник? — в её голосе впервые прозвучал интерес, холодный и цепкий. — Ты умеешь запечатлевать форму? Нарисуй меня. Нарисуй это совершенство, которое больше никогда не увидишь. Нарисуй — и я позволю тебе… поспешить дальше.

Лука встретился с Любавой взглядом. В его глазах она прочла: «У нас нет выбора. Это цена прохода».
— Быстро, — тихо сказала она, и в её голосе была мольба. Быстро и уйдём.

Он кивнул. Развернул холст, достал краски, которые едва не замёрзли. И начал.

Сначала он работал уверенно,торопливо. Но потом… случилось. Рука мастера, увидевшая самую сложную и безупречную натуру в своей жизни, дрогнула. Его взгляд, всегда искавший правду в несовершенстве, теперь с азартом, жадностью и почти благоговением скользил по ледяным чертам. Он забыл о времени, о холоде, о Любаве, дрожащей рядом. Он погрузился в процесс. Он выписывал каждый изгиб, каждый блик, стремясь передать невозможную, идеальную гладкость.

А Любава смотрела. Сначала на него — с нарастающим ужасом. Потом на портрет, рождающийся под его кистью. Совершенство. Безупречность. То, о чём она мечтала. И тут же вспоминала свой портрет ,  разорванный в клочья . Контраст был убийственным. «Вот как он видит красоту. С трепетом. А меня... Как уродство, которое надо было выставить всем напоказ».

Холод, который был вокруг, проник ей внутрь. В кости, в сердце. Она почувствовала, как её пальцы коченеют, как веки тяжелеют. Рядом Чих тихо и жалобно поскуливал, зарываясь под платок Любавы, но и его дрожь затихала. Лука тоже замирал. Его кисть двигалась всё медленнее, пальцы белели. Он был в плену у своей работы и идеала модели, не замечая, что эта красота их убивает.

«Вот и всё, — подумала Любава со странным спокойствием.
— Мы замерзнем здесь. Он — рисуя совершенство. Я — глядя на него. Ох, огонь мне в рукава,Как была я не права…»

И в этот миг, из ледяного оцепенения её вырвал чихающий вопль Чиха. Енот, свернувшийся клубочком у неё за пазухой, чихнул так, что всё тело Любавы дёрнулось.

Лука вздрогнул, словно очнувшись от сна. Он увидел синие губы Любавы, её остекленевший взгляд. Увидел, как краска застывает на его собственной палитре. Ужас — не за себя, за неё — пронзил его острее любого холода.

И тогда он сделал единственное, что мог. Он бросил кисть. Уронил палитру. Из-за пазухи, дрожащими, почти негнущимися пальцами, он вытащил деревянную флейту.

Он приложил её к своим посиневшим губам. И заиграл.

Это была мелодия не для Царицы. Это была музыка против неё.

Пальцы его окоченели от холода и едва слушались, дыхание сбивалось. Первые звуки вышли сдавленными, нестройными. Но он играл, заставляя своё стынущее, измученное естество выдыхать музыку. Это были звуки жизни, которые отчаянно покатились по лесу, раскалывая хрустальное безмолвие.

Царица подняла руку, будто хотела остановить его, но замерла, поражённая звуками. Её лицо, веками неподвижное, дрогнуло.

И случилось невозможное. На ресницах Ледяной Царицы выступили слёзы,ледяные кристаллы.. Они скатились по её идеальным щекам и упали на снег.

А там, где каждая слезинка касалась снега, он не таял, а расступался. И из-под него, нарушая все законы природы и вечного царства холода, пробивались хрупкие, белые с прозеленью бутоны. Подснежники. Первые цветы в этом заколдованном Ледяной Царицей лесу.

Царица смотрела на них, а потом на Луку, и в её холодных глазах что-то ожило, зашевелилось.
— Довольно, — прошептала она, и её голос звенел с болью. Уходите.

Она резким движением сорвала с шеи ожерелье из ледяных жемчужин  и швырнула его на землю. Жемчужины рассыпались, превращаясь в россыпь новых  подснежников, указывающих путь вглубь леса, к дальним скалам.

Лука, едва держась на ногах, подхватил Любаву. Они, спотыкаясь, пошли по цветочной тропе, унося с собой в окоченевших пальцах  один-единственный подснежник — хрупкое доказательство того, что даже самое холодное совершенство может заплакать, а из слёз — родиться жизнь.

А позади, в наступающих сумерках, Ледяная Царица стояла неподвижно, глядя на свой незаконченный портрет и на цветы, пробившиеся у её ног. Её вечная зима дала первую трещину.

---



                ГЛАВА 13 . ТРОПА ТИШИНЫ. Зеленая Долина.

    Подснежник, завёрнутый в тряпицу, лежал за пазухой у Луки, напоминая о хрупкой победе над холодом. Впереди, между двух чёрных, оголённых скал тянулась Тропа Тишины.

Она и вправду была узкой. Местами — не шире двух ступней, поставленных друг за другом. С одной стороны — отвесная, шершавая и острая каменная стена. С другой — бездонная, тёмная расщелина, откуда поднимался едкий запах серы и доносился глухой, далёкий рокот, будто там, в глубинах земли, дышало спящее чудовище. Правило было просто и страшно: ни звука,ни звяка котомкой, ни вскрика, ни даже тяжёлого вздоха. Иначе — камнепад и пробуждение огня.

Они шли, прилипнув телами к скале, ощупывая каждый выступ пальцами. Лука впереди, Любава за ним, прижимая к себе Чиха, который дрожал у нее на груди под крепко привязанным платком. Их дыхание было поверхностным, шепчущим.

И тут Чих чихнул. Сначала тихо, сдавленно. Потом, не в силах сдержать, — громко, отчаянно.

Тишина взорвалась. Сверху посыпались камни — сначала мелкие, потом крупнее.
Глухой рокот внизу перешёл в урчащий рёв. Из бездны вырвался столб раскалённого воздуха и огненных искр. Тропа под ногами затряслась.

— Прижмись! Не двигайся! — прохрипел Лука, вжимаясь в выемку скалы.

В этот момент, откуда-то сверху, по стене сползла тень. Длинная, гибкая, проскользнув между ними. Это был Змей. Не сказочный дракон, а настоящая, живая гадина с чёрной, переливчатой чешуёй и глазами-бусинками, полными древнего, холодного ума. Он обвил каменный выступ над самым плечом Любавы и опустил голову, коснувшись холодной чешуёй её щеки.

Его шёпот был едва слышен сквозь рёв внизу, но каждое слово входило в мозг, как отравленная игла.

— Слышь, тыыыыы?.. СССбрось эту тварь... Сбрось сейчас же... Мы погибнем из-за неё... Ты и твой красавчик... Он тоже не хочет гореть... Сбрось — и выживешь... Цена мала... Всего лишь зверёк...

Любава замерла. Змей был прав. Они погибнут. Лука,вцепившийся в стену в двух шагах впереди, был в ловушке — на самом узком участке, где и повернуться-то было некуда. Он не мог защитить её от Змея. Он не мог скинуть его в пропасть. Он мог только ждать её выбора.

Она посмотрела вниз, на огненное зарево. Посмотрела на Чиха, который в ужасе сжался, цепляясь коготками за рваный вырез её платья. Его тёплое, дрожащее тельце прижалось к ней — тому самому пятну на её щеке, которое она  ненавидела.

И в голове её пронеслись воспоминания. Не песня у костра. А его слова: «Ваше Милосердие… меня вы не пожалели». А потом её собственные руки, перевязывающие  рану енота. Её порция еды, отданная ему. Этот зверёк был её первым, настоящим, нелёгким выбором в пользу жизни. Не своей — другой,чужой и казалось бы совсем бесполезной.

Змей шипел, его слова жалили ядом: «Цена мала...»

Но цена была не мала. Ценой была она сама. Та, которой она стала на этом пути. Если она сбросит Чиха, она убьёт не енота. Она убьёт ту Любаву, что научилась милосердию. И останется прежняя, капризная принцесса, которая однажды уже приказала казнить человека за правду. Та принцесса не стоила спасения.

— Нет, — выдохнула она. И это она сказала Не Змею. Себе.
Она посмотрела на спину Луки, вцепившегося в выступ в двух шагах впереди. Он не мог ни помочь, ни отступить.

...— Лука! — тихо сказала она, и её голос был еле слышен в затихающем рёве бездны. — Иди! Вперёд! Двигайся! Я не брошу его... выберись ты,потом я…может…выберусь…

Плечи Луки не дрогнули. Он не сделал шаг. Вместо этого его спокойный и уверенный шепот разрезал общий страх в этой вновь наставшей липкой тишине внизу таящегося ада.

— Заткнись, Горемычная. И держись. Мы уже прошли слишком много, чтобы сдаваться по-отдельности.

Эти слова ударили в неё сильнее, чем шипение Змея. В них не было приказа. Была простая, неоспоримая правда. Они были вместе в этой ловушке. И выбираться — если выбираться — будут тоже вместе. Или никак.

А Чих... с Чихом творилось неладное. От страха и наглотавшегося серного дыма у него началась икота. Каждое его всхлипывание-«ик!» заставляло вздрагивать и Любаву, и, казалось, саму скалу. А потом в его пушистом животе раздалось предательское, громкое УРРРчание . Змей замер, его холодный взгляд сузился. Он учуял слабину.

— Вот... вот… иииии... — зашипел он Любаве в ухо. — Сейчас... ик... потом хрюк ,пук… потом чих — и мы все тут сдохнем! Сдоооохнем ! Дай я его просто ужалю — и твои муки с совестью закончатся! Ты же этого хочешь? Избавления? Я же знаю, зачем сюда приходят люди… за зеееркалом… а ты урод… уроооод… и только зеркало тебя спасёт!

Но не успел он договорить. Чих, не в силах больше сдерживать спазм, сдавленно хрюкнул, а затем... чихнул. Не просто чихнул. Он чихнул так, как не чихал никогда: всем своим маленьким, отчаявшимся естеством. Это был чих-крик,чих-взрыв.

А-а-а-ап-ЧХУУУУУ-ХРЯЯЯСЬ!

Звук, неправдоподобно мощный для такого маленького существа, ударил в стену, как таран. Скала над ними вздрогнула, затрещала... и обрушилась. Но не вниз, в огненное жерло, а вбок, открыв чёрный провал во тьме.

В тот же миг в расщелину ворвался поток свежего воздуха. Пламя внизу, будто гигантский зверь, получивший глоток этой живительной силы, ВЗРЕВЕЛO с удесятерённой силой и рванулось вверх ослепляющим языком, жалящим жаром и снопом искр. Но было уже поздно.

Лука,Любава, потеряв опору, кубарем падали в новообразовавшийся  проход. И вместе с ними, цепляясь чешуйчатым хвостом за камни и шипя от ярости, в чёрную дыру рухнула и холодная тень — Змей. Он не отставал. Его битва за душу Любавы только начиналась.

Они летели недолго. Через мгновение их швырнуло на что-то мягкое, влажное и невероятно пахнущее — не серой и страхом, а травой, землёй и сыростью. Они лежали, не двигаясь, оглушённые падением, тишиной и этим знакомым запахом жизни.

Перед ними, освещённая багровым отблеском бушующего за спиной пламени, лежала зелёная долина. Мир не просто расступился. Он выплюнул их из своей раскалённой утробы в иное измерение — в нем было много привычного из прежней жизни и одновременно чтото новое.

Это был Рай. Или так могло показаться уставшим от испытаний холодом,огнём  и страха путникам.
Воздух был тёплым и густым, словно мёд. Под ногами, вместо камней, стелился изумрудный мох, мягкий, как перина. Повсюду цвели цветы, знакомые и незнакомые: ромашки  соседствовали с огромными, восковыми лилиями и яркими, как расплавленное солнце, чашами экзотических растений, чьи названия  не могли знать  травники. Деревья гнулись под тяжестью плодов — тут и обычные яблоки, и гроздья янтарного винограда,россыпи ягод земляники и странные мохнатые шары на диковенных ветвях кустарников,сладкий аромат которых кружил голову. Ручей звенел чистой, как слёзы, водой. Здесь царило вечное, безмятежное лето.

Чих, только что дрожавший от страха, фыркнул, выкатился из платка и, обнюхав воздух, пустился вприпрыжку. Он кувыркался в траве, гонялся за бабочками, набивал пузо ягодами и, наевшись, счастливо завалился на спину, дрыгая в воздухе короткими лапками.

Любава стояла, впитывая это изобилие. Казалось, вот он — конец пути. Здесь можно было остаться. Навсегда. Забыть о зеркалах, о пятне, о дворцовых интригах. Просто быть.

— Здесь можно жить, — сказала она вслух, и в её голосе слышалось смятение. — Не нужно больше ничего.
Но даже произнося эти слова, она чувствовала внутри колючее, навязчивое жало. Одно желание. Мачеха, усмехаясь, сулила его, как самую сладкую отраву: «Найди Зеркало, дурочка, и попроси… попроси стать красавицей. Оно всё может». И это «может» жгло её изнутра сильнее огня Тропы Тишины.

Лука, вытирая с лица сажу и пот, посмотрел на неё. Он знал. Не потому что она говорила, а потому что видел этот огонь в её глазах раньше — когда она смотрела на льстивые портреты. Он понял её смятение с полуслова.
— Можно, — кивнул он, и его голос прозвучал неожиданно глухо, будто эхо из пустого колодца. — Ты заслужила покой. И… красоту. Можно и остаться. А можно дойти — и получить всё.

В его словах «получить всё» прозвучала такая горькая ясность, что Любава вздрогнула. Он не смотрел на неё. Он смотрел куда-то вдаль, где уже рисовал в воображении другую Любаву — безупречную, счастливую, окружённую принцами… и навсегда потерянную для него. Художник, бродяга, тот, кто видел её настоящей — какому двору он нужен? Его место было в пути, а не в тронном зале.

— Я должна дойти, — выдохнула она, уже не сомневаясь. — Я должна… попробовать.

«Попробовать» — не «узнать». Не «принять». Попробовать изменить.
Лука лишь кивнул. Он понял всё. Его рука невольно потянулась к груди, где под тканью лежал завёрнутый в тряпицу подснежник — хрупкий символ надежды, которая теплилась против всякого разума. Может быть… может быть, она увидит в зеркале не уродство, а себя? Ту самую, что прошла через огонь и лед? Ту, чьи руки лечили раны, а не жёстко размахивали,раздавая казни… Слабая, почти безумная надежда…

Они провели в долине день, набираясь сил. Райская благодать затягивала,но на  следующее утро они собрали припасы из щедрых даров долины и двинулись дальше. И вскоре увидели то,к чему так долго и трудно шли.

На самой границе этого цветущего мира, у подножия тёмной, голой скалы, зиял низкий, широкий проход. Камень вокруг него был гладким, словно отполированным тысячами ладоней. Оттуда не веяло ни холодом, ни теплом. Оттуда веяло Вечностью. Ни таблички, ни стражи. Только тишина.

Это была  Пещеры Времени. Конец пути. Или начало.

Чих, наевшись впрок, мирно посапыл, свернувшись калачиком в котомке Луки. Любава стояла, глядя на чёрный провал, и её сердце билось не от страха, а от предвкушения. Лука стоял рядом, сжимая в кармане заветный подснежник. Он знал, что дальше — её дорога. Его сказка подходила к концу.
Они  больше не говорили ни слова. Они просто смотрели на пещеру, за которой ждало Последнее Зеркало.

               
               

                ГЛАВА 14 . ПЕЩЕРА ВЕЧНОСТИ

Проход  вёл их вверх, в самое сердце горы. Воздух стал сухим  и пахнущим пылью тысячелетий. Они шли, ощупывая стены, пока впереди не забрезжило зелёноватое, призрачное сияние — свет, который не освещал, а лишь обозначал границы вечной ночи.

Они вошли в круглый зал, выточенный в скале самой медлительной работой воды и времени. В центре, на каменной колонне, лежал осколок. Небольшой, с неровными, будто оплавленными краями, покрытый тончайшей сетью трещин, похожих на морозный узор на стекле. Он не отражал ничего вокруг — лишь вбирал в себя скупой свет и хранил его где-то в своей хрустальной глубине. Это было Последнее Зеркало. Не инструмент для любования, а вечный архив одного-единственного, правдивого отражения.

Рядом с колонной, невидимый до тех пор, пока не заговорил, стоял Хранитель Времени. Он не был ни старым, ни молодым. Он казался сгустком тишины, одетым в полупрозрачные тени. Его голос звучал не в ушах, а прямо в мыслях, как собственное, забытое воспоминание.
— Зачем пришли?

Любава сделала шаг вперёд, отодвигая страх.

— Я хочу увидеть себя. Сама.

— Многие хотят увидеть, чтобы изменить, — прозвучало в их сознании. — Ты — чтобы принять?

Она колебалась. В глубине души, как заноза, всё ещё сидело искушение, посеянное мачехой: стать другой.
— Я… не знаю. Но я должна увидеть.

— Видеть — дорого, — сказал Хранитель. — Плата — время. Твоё или его. (Невидимый взгляд скользнул по Луке, заставив того вздрогнуть). Минута у зеркала — и ты состаришься на десятилетия. Или он. Выбор за тобой.

Любава замерла. Заплатить своей молодостью? Или украсть её у Луки? Сердце её сжалось в ледяной ком.
— Нет, — выдохнула она.

— Тогда — жизнь того, кто с тобой, — голос стал холоднее, безжалостнее. (Взгляд, тяжелый как гиря, упал на Чиха, дрожавшего у её ног. Цена небольшая. Всего лишь зверёк.

Чихун, словно поняв, прижал уши и жалобно взвизгнул. Лука стиснул зубы, кровь отхлынула от его лица, но он молчал — это был её выбор, её испытание.
Любава посмотрела на енота, вспомнила мешок, его страх, свою первую, настоящую проявленную заботу. И твёрдо, глядя в пустоту, где был Хранитель, сказала:
— Нет. Его жизнь — не «небольшая цена». Это — дар. Я не куплю правду такой ценой.

Тени вокруг Хранителя колыхнулись, будто в редком, почти забытом удивлении.
— Ты прошла проверку, дитя. Ты искала лицо, а нашла сердце. Подходи. Смотри. Бесплатно.

Любава медлит. Она не двигается с места.

И в этот миг из складок её собственной тени, из трещины в камне, выполз Он. Змей. Опалённый, с облупившейся чешуёй, но живой. Он дополз до основания колонны и поднял голову к самому её уху. Его шипение было полным древней, липкой алчности.

— Дура несчастная... — заворчал он. — Зеркало можно просить! Исполняет! Сделай лицо не просто гладким,а идеальным!! Сотри  это позорище! Будешь Вечно красивой! Соглашайся!

Искушение ударило, как молот по наковальне сердца. «Вечная красота...» Почти физическая боль от этой мысли сжала ей горло. Она,всё еще не рискуя увидеть себя в зеркале, повернулась к Хранителю, и слова сорвались с губ, опережая разум:
— Я… я всё же хочу! Исполни моё желание! Сделай меня красивой!

Хранитель смотрел на неё без осуждения, лишь с бесконечной, усталой печалью.
— Могу. Но цена иная. Ты останешься здесь. Навечно.

Он провёл рукой по воздуху. Стена пещеры за ним раздвинулась, как занавес, открыв другой, бесконечный зал. Тусклый, мерцающий свет лился отовсюду и ниоткуда. И в нём — стояла Очередь.

Люди. Существа. Они тянулись вдаль, теряясь в перспективе. Одни были недавними пленниками — их лица искажены свежей, болезненной тягой к изменению. Другие же… другие были творениями собственной, вышедшей из-под контроля фантазии. Полу-птицы с перьями вместо волос и пустыми глазами. Полу-рыбы с переливчатой кожей, задыхающиеся на сухом воздухе. Существа с чертами зверей, вплавленными в человеческий облик с жестокой, бессмысленной точностью. И среди них — совершенные. Идеально красивые мужчины и женщины, скульптурные, безупречные, но в их взгляде не было ни мысли, ни души — лишь скука вечности и вечное ожидание следующего изменения.

Любава, заворожённая ужасом, подошла к девушке с волосами цвета сияющего аметиста.
— Зачем вы здесь стоите?

Та, не отрывая взгляда от далёкого, мерцающего зеркала в середине зала, пробормотала: «Жду своей очереди. Посмотреть. И решить, что опять изменить… что ещё усовершенствовать… Здесь можно меняться… бесконечно…»
 В её голосе не было надежды. Была только тюремная, сытая тоска.

Любаву обдало ледяным прозрением. Это не исполнение желаний. Это — ловушка для душ, которые так и не научились желать по-настоящему. Их желание — не «быть», а «казаться», и этот бесконечный, бессмысленный процесс заменил им жизнь, дружбу, любовь.

Змей лихорадочно извивался у её ног.

—НУ И ЧТО ? Зато КРАСИВАЯ! Навсегда! Будешь как они!»

Но Любава уже видела. Видела пустоту в этих идеальных глазах. Представляла, как её собственное, живое лицо — со шрамом от ветки, с этим самым пятном — в тысячу раз ценнее всей этой мёртвой, кукольной красоты.

Она отшатнулась к Луке и Чиху, к их тёплой, шершавой, настоящей жизни.
— Нет. Я не хочу. Я уже… не хочу этого.

Змей издал ядовито-отчаянное шипение, но не отступил. Его битва ещё не была проиграна.

— Подойди к зеркалу, — сказал Хранитель. — Просто посмотри. Это не будет стоить тебе ничего, кроме правды.

Дрожа, Любава подошла к осколку. Её отражение проступило не сразу. Словно туман рассеивался. И она увидела. Не дворцовую куклу. Не надменную принцессу. Девушку с дороги. С лицом, опалённым ветром,болью своей и чужой, закалённым милосердием. С тёмным, причудливым пятном на щеке. С глазами, в которых жили и стойкость, и нежность, которую она только училась дарить. Она была некрасивой. И в этом была её сила. Это лицо что-то значило. Оно было картой её пути.Она снова смотрит в зеркало. На пятно. На себя. И начинает дышать ровнее.

Лука стоял сзади, не видя её глаз, только сжатые плечи и склонённую голову. Тишина становилась невыносимой. Его тревога, клокоча, перерастала в панику.

— ОНА МОЛЧИТ ! Она увидела и молчит. Значит, она уйдет… В ту очередь. В вечность. 

А Она разглядывает своё лицо — усталое, живое, со следами всех дорог. И внутри неё, где-то в самом конце надежды, вдруг вырывается последний, почти детский крик:

— Почему? — шепчет она, не отрываясь от отражения. — ПОЧЕМУ просто нельзя убрать это пятно? Разве это так трудно? Я не прошу большего!

Тишина в пещере становится плотной, как вода. Хранитель Времени смотрит на неё — сквозь неё — и в его голосе звучит не укор, а терпеливое знание:

— Это ты узнаешь, когда сделаешь выбор.

Любава замирает опять. Она не понимает,но чувствует,что эти слова-не отговорка. Они как семя,брошенное в землю,которое прорастёт позже,когда придёт время.

— Любава… —  голос Луки сорвался, грубый от напряжения. — Любава, вспомни! Вспомни Зимний Лес! Ты могла замёрзнуть насмерть!

Она не отвечала. Не оборачивалась.

— Вспомни Тропу! Ты не бросила Чиха! Ты выбрала его, а не свою красоту! Это же была ты! Настоящая!

Тишина в ответ была оглушительной. Лишь Змей тихо посмеивался ,извиваясь рядом со своей очередной жертвой.

— Вспомни книгу Агаты! Твои руки, которые лечили! Все это важнее любого лица! Вспомни топорик! Ты же прилипла к нему языком, как дура! — в его голосе прорвалась истерическая нота, смесь ужаса и нежности. — Мы отлепляли его вместе! Это было смешно! Это была ЖИЗНЬ!

Но Любава стояла недвижимо, будто зачарованная тем, что видела в осколке. Для Луки это молчание было хуже любого отказа. Это был уход.Отказ.  От него. От всего, что было.

И тогда, из самой глубины отчаяния, когда все аргументы были истощены, он выпалил то самое нелепое, самое тёплое и вонючее слово, в котором для него сконцентрировалась вся их дорога, весь её смысл и вся его тонущая надежда. Он почти крикнул его, отчаянно жестикулируя, словно пытался вылепить это воспоминание в воздухе перед её слепыми глазами:

— НАВОЗ!
—НАВОЗНАЯ ЛЕПЁХА !

Слова гулко отозвались в каменном зале.

Змей, услышав это, встрепенулся, приняв агонию за слабину, за новую точку для яда.

— СЛЫШИШЬ?! — зашипел он, подползая и обвиваясь вокруг её запястья.
— Он сказал! НАВОЗ ! НА ТВОЕЙ ЩЕКЕ! ЦЕЛАЯ ЛЕПЁШКА !Он думает, что ты — ГРЯЗЬ, ВОНЮЧАЯ ГРЯЗЬ!  ...
—БЕДНАЯ МОЯ ДЕВОЧКА …

Любава мельком взглянула на Змея,но не отвечала, лишь еле заметная улыбка тронула уголки губ. Она СМОТРЕЛА на себя.

— ТЫ ОГЛОХЛА ?! — взвизгнул Змей, теряя остатки самообладания.
— Он сказал: ты ГОВНО! ГОВНОМ тебя назвал! ТВАРЬ ОН ТАКАЯ ! Тьфу на него!

Любава не обернулась к Змею. Она не отрывалась от своего отражения. И,прикоснувшись пальцами к лицу, очень тихо и только для себя, сказала:
— Да… цвет такой…

Она не закончила. Потому что Лука шагнул вперёд. В его руке был тот самый, чуть подвявший, но упрямо белый подснежник. Он с трепетной нежностью приложил его к её щеке. Он не лег идеально в контуры. Но это уже не имело значения.

— Это же…это же просто Тень подснежника, — прошептал Лука, и в его голосе дрожали надежда, и что-то большее.
— Ты носила её всегда…

Любава видела это в зеркале.  Видела его руку с цветком. Видела, как её собственные  глаза теплеют, наполняются тихим, всеобъемлющим светом. Она не боролась с пятном. Она принимала его. Как часть своей истории. Как почву, на которой выросла её душа.

Она улыбнулась. Себе. Всей себе. И в этой улыбке не было ни капли сожаления.

     Змей медленно сполз с её руки, съёжился и, будто сама ложь, из которой он был соткан, не выдержала света истины, распался на бледные, беззвучные клочья тени, исчезнув в полумраке пещеры.

— Теперь проси, что хочешь, — сказал Хранитель, и в его безличном голосе впервые прозвучало что-то похожее на уважение. — Одно простое желание в пределах разумного. Ты его заслужила.

Любава посмотрела вокруг. На свои лохмотья, пропахшие дорогой. На закопчённую, порванную рубаху Луки, на его руки — худые, сильные, умеющие и ранить правдой, и бережно приложить цветок. Она прижала к груди бесценную тетрадь Агаты, потрогала тёплый материнский платок Луки у себя на шее. Всё, что было настоящим, было с ней.

Она сделала глубокий, спокойный вдох.
— Чистую одежду. Простую. Тёплую. Нам двоим.

Из тени за колонной донеслось последнее, хриплое, полное окончательного крушения шипение. Высунулась опалённая голова Змея.

— ДУРА… НЕСУСВЕТНАЯ ДУРА… — выдохнул он, и в его голосе не было уже злобы, лишь бесконечное, ледяное недоумение перед этим абсурдным, непонятным для него выбором. — ЗОЛОТА  ПРОСИ ! ЦЕЛЫЙ  СУНДУК ! …ЭЭЭхх .. ТЬФУ  на тебя…

Любава даже не повернула головы в его сторону. Она смотрела на Хранителя, и в её глазах горела тихая, абсолютная ясность, добытая в огне и принятая в тишине.
— Только одежду. Потому что всё остальное у меня уже есть.
   

—/::—::-/:



Хранитель Времени  указал тенью на раскрывшуюся стену пещеры. Здесь был новый проход — не назад в зелёную долину, и не через огненную расщелину. Это был путь к родным дорогам своего царства.. Они вышли под мягкое, вечернее солнце, и путь домой показался не возвращением, а продолжением путешествия, только теперь светлым и уверенным.

Странно, но в первых же деревнях, куда они заходили за хлебом, люди, взглянув на Любаву, не отводили глаз. Они смотрели — и улыбались. Не из вежливости, не из страха. Просто улыбались, видя в её лице что-то родное и уверенное. Она уже была не той чопорной принцессой. Шла с прямой спиной лёгкой походкой, и в её глазах светилась та самая, не купленная ни у какого зеркала, мудрость, добытая в пути.

Однажды на привале, глядя, как она кормит с руки разнежившегося Чиха, Лука не удержался:

— Давай нарисую на твоей щеке подснежник. Тень уже есть— Он покраснел, но говорил уверенно.

Любава рассмеялась, и этот смех был самым лучшим подарком Луке за многие дни.
— Совсем не обязательно, — сказала она, но глаза её лукаво блеснули. — Хотя… почему бы и нет? Можно даже Чиха рядом пририсовать. В виде кляксы.
Чих, как будто поняв, фыркнул, плюнул в лапки и с важным видом начал разглаживать взъерошенную шерсть на брюшке.

И в следующем же селении Лука на маленьком базарчике вытащил из котомки самую тонкую кисть и краски . Не спрашивая разрешения, с сосредоточенным видом художника, исполняющего величайший заказ жизни, он коснулся её щеки.
Через несколько мгновений на месте тёмного пятна расцвёл нежный, хрупкий подснежник. Не скрывающий, а преображающий. Он был частью её. Её личной легендой, вынесенной на свет.

Девушки на базаре ахнули от восторга. К следующему празднику у половины из них на щеках красовались нарисованные или вышитые на платках подснежники. Символ, рождённый из принятия, стал знаком надежды и стойкости. Его начали вышивать на свадебных рубахах, рисовать на глиняных кувшинах, вырезать на наличниках. Он стал не королевским гербом, а народным. Гербом тех, кто верит, что красота — не в отсутствии изъянов, а в силе души, что пробивается сквозь любой лёд.

А Любава… Любава не поспешила во дворец. Она увлеклась ремёслами и врачеванием, используя мудрость тетради Агаты. Лука рисовал  жизнь: смешного енота, девушек с цветами на щеках, стариков с добрыми морщинами. Их дорога стала не бегством, а обходом королевства, тихой, мирной победой.

И гдето в конце этого пути, в тереме, их ждало ещё одно, давно заблудившееся и теперь исцелённое сердце. Отец. Он уже не посылал гонцов. Он просто ждал. Каждый день он подходил к тому самому, разорванному и бережно склеенному портрету — портрету правды — и целовал его . Он ждал не идеальную дочь. Он ждал свою Любаву. И знал, что когда-нибудь дверь откроется, и она войдёт — не принцессой, а Человеком. И это будет самым большим чудом из всех.