Микрорассказ. Театр

Я со школы мечтал стать Актером! С большой буквы. Баловаться и гримасничать я любил всегда — мне казалось, это и есть актерское мастерство.

Был у меня, правда, один минус. Серьёзный. Я не мог запомнить тексты — ни стихи, ни прозу. Математику? Пожалуйста! А стихи — нет. Помню, в школе учил «У Лукоморья»… Вроде бы всё запомнил, даже своими словами мог пересказать. И про белочку ту самую, с изумрудными орешками, — помнил! А вот конфуз: книжку закрыл — и всё забыл. Одна белочка в голове и осталась… Карма.

Учу, учу, учу. Помню. Книжку закрыл — забыл.

Но время шло. Я отслужил в армии, вернулся в институт. И эта моя особенность уже не так пугала. Тем более после армии… мозги были другие. Вернее, их там почти не осталось. Требовалось срочно наращивать мозговую массу заново.

И вот — удача! В нашем институте прекрасно существовал и развивался Студенческий театр драмы. Режиссёр — Н.Н. Стуликов. Это на химфаке. Кто знает что-нибудь про УПИ — тот поймёт.

Как раз был набор. Я пошёл. Нет, я полетел! Саму кухню моего поступления я сейчас рассказывать не буду — это очень занятная история, но там много деталей.

Ура! Меня приняли в труппу. Из пятидесяти человек кандидатов осталось семеро. И я среди них.

И вот режиссёр, после определённых тренировок (если это можно так назвать), поставил нам задачу — сделать самим мини спектакль. Минут на сорок. Это был как вступительный экзамен в мир настоящего театра.

Валентина, наш конкурсант, оказалась отличным режиссёром. Она взяла популярную в своё время пьесу Леонида Андреева «Конь в сенате» — про Цезаря и его коня, оказавшегося среди сенаторов, — и мастерски её перекроила.

Мне досталась роль Алкоголика Антония. Мы долго репетировали. Нас было двое мальчиков (тогда ещё) и пять девочек. Второй мальчик играл коня, а девочкам выпала честь изображать дряхлых старцев римского сената.

А теперь ....

Представьте себе мизансцену!

Широкая металлическая трехуровневая лестница, накрытая тканью цвета старого дерева и грязного пола. Мы, актёры, разделись и укутались в простыни. Мне, как алкоголику, выдали сосуд с вишнёвым соком — для правдоподобия.

Цезарь-режиссёр восседал на верхней площадке. Я, Марк Антоний, — по левую руку от него, ступенькой ниже, облачённый в простыню, а за пазухой — драгоценная бутыль с соком! Слева стоял деревянный конь — собственно, герой спектакля.

Началось действие. Слева от Цезаря в несуществующую дверь входит старец Публий и начинает вещать (о чём — не помню, ну, вы поняли...). По задумке, я должен вскочить, размахнуться, сделать глоток «вина» и начать хамить Публию.

А получилось так: я вскакиваю, взмахиваю рукой, нога намертво путается в подоле простыни — и... я лечу плашмя со второй ступени прямо на старца-девочку, накрывая её с головой "тогой" ( ну то есть простыней, мы  с простыней в роль вжились) и выкрикивая по пути всё, что вспомнилось из римского лексикона: «Иды мартовские! Тогу поправь!».

Зал застыл. Непонятно — так задумано или уже можно ржать? Гробовая тишина. Я от испуга инстинктивно припал к бутылке и начал глухо мычать, делая крупные глотки: «Мм… Ммм… Мгм… Фуу…». Тишина в зале стала звенящей. «Мг… Ммм…». Я встал, обвёл зал туманным взглядом пьяного патриция. Спектакль, скрипя, пошёл дальше.

Цезарь, сохраняя ледяное величие, приглашает меня разделить его ложе. Я вскакиваю — с меня летит простыня, она путается в ткани, укутывавшей лестницу, обнажая бутылку и, увы, не только её. И я снова падаю, но уже Харизмой, прямо на лестницу, именуемую ложем Цезаря. Надо что-то делать! Легким движением руки прикрываю срам, на котором  можно  разместить  рекламу   Водка «Smirnoff» «Классика  проверенная временем», величаво складываю пальцы в фигуру, похожую на цветок, и... пытаюсь выудить из памяти текст. А в голове — пусто. Совсем.

Рот высох вместе со всеми забытыми репликами, сложить из букв хотя бы «Аве!» не представлялось возможным. Я снова припал к бутылке. Мг... мг... мг. Глоток за глотком... Сок таял на глазах, а в голове — ветер и мычание. Я, лёжа на пузе и маяча голой «харизмой», потихоньку сполз с ложа-лестницы вниз, продолжая что-то бессвязно бубнить.

Зал замер в священном ужасе.
И тут Публий (слава Юпитеру!) пришёл мне на помощь. Он подошёл и начал вести со мной диалог... в одиночку. Задавал мне вопросы своим текстом и тут же на них отвечал — моим! Получился гениальный монолог-спасение.

Зал всё ещё не дышал.

Я, собрав последние остатки римского достоинства, поднялся, величественно осмотрел публику, допил сок до дна, окутался простынёй, как тогой, и с высоко поднятой головой дошёл до Цезаря, где и рухнул, благополучно уснув.

Спектакль, в итоге, отыграли. Какой там «здорово» — гениально! Нам, молодым недоделкам, ведущие актёры театра аплодировали стоя!

Николай Николаевич Стуликов, наш режиссёр, с каменным лицом подозвал меня в уголок за кулисами. В его глазах читалась смесь восхищения, ужаса и глубокого профессионального недоумения.
«Саша, — спросил он тихо, с непередаваемой интонацией. — Зачем ты так… много выпил?»
Я, всё ещё дёргаясь от адреналина и остатков римского пафоса, с жаром начал оправдываться:
— Я не пил! Это морс, вишнёвый сок! Вот, понюхайте бутылку!!
И торжественно протянул ему пустую, липкую ёмкость.
Николай Николаевич медленно, с видом опытного следователя, принял её, поднёс к носу, сделал глубокую, осмысленную протяжку… и медленно выдохнул. Он посмотрел на меня, потом на бутылку, потом снова на меня.

«Вот что, — сказал он с лёгкой, почти отеческой усталостью. — В следующий раз… бери сок покрепче. Ты играл не алкоголика, а пророка, познавшего все тайны мира и виноделия. И… молодец».
Нас  приняли.
А Девочка  на которую я упал в последствии стала  моей женой