Бен Ааронович Что Эбигейл делала тем летом 23-24

Глава 23
Трёхдневная рабочая неделя

Требуется нечто большее, чем просто отключение электричества, чтобы помешать жителям Хэмпстеда устроить званый ужин, хотя одному Богу известно, как я собираюсь вернуться в Килбурн. Джулиас предложил подвезти меня домой на своем "Рено", и мысль об этом наполняет меня одновременно возбуждением и отвращением, не знаю почему. Он встречает меня у двери с оплывающей на блюдце самодельной сине-зелёной свечой и забирает моё пальто.

*
О Боже, как я позволила ему уговорить меня прийти сегодня вечером. Будет ужасно, и я не обязана была соглашаться. Придётся сидеть за столом напротив Грейс и вести приятную беседу. Джулиас ведёт меня в недавно отремонтированную столовую/гостиную, освещённую свечами. Гости едят канапе и пьют слегка подогретое немецкое белое вино. Подходит Грейс с тарелкой канапе и говорит, как приятно меня видеть, спрашивает: белое или красное, и я выбираю красное, оно может быть нужной температуры, даже если южноафриканское. Грейс уходит за вином, а я оглядываю комнату. Вижу детей – Яна и Хелену. Боже, как они выросли. Ян особенно похож на своего отца в молодости, а Хелена раскраснелась от своего первого настоящего бокала вина. Думаю, уже не первый бокал. Чувствую, что должна знать остальных гостей, но их лица знакомы мне лишь наполовину, и они сливаются в клубок зелёного вельвета, фиолетовых рубашек и ярких галстуков.

*
Я вижу Чарльза, великолепного в белой льняной рубашке и серо-зелёном пиджаке. Его улыбка подобна луне, выходящей из-за облака. Он в кругу смеющейся молодежи... Не пойму, мужчины это или девушки. О Боже, я старею. Скоро буду вязать носки, красить волосы в синий цвет и нападать на молодых людей на улице.

*
Сейчас мы сидим за обеденным столом, слишком малом для такого количества гостей, так что мы толкаемся локтями. Чарльз занимает почётное место на одном конце стола, Джулиас – на другом. Мы едим креветочный коктейль и стейк "Диана", пьём тепловатое немецкое белое и говорим о шахтёрах, Вьетнаме и трёхдневной рабочей неделе, а я никак не могу вспомнить, как зовут мужчину слева от меня и женщину справа, даже когда она предсказывает падение Сайгона. Я сижу напротив Грейс в оранжево-зелёном развевающемся летнем платье, но, слава богу, она слишком занята происходящим за столом, чтобы разговаривать со мной. Всё её внимание приковано к высокому мрачному мужчине в синей шёлковой рубашке, который назвался то ли Джерри, то ли Джараком – трудно было расслышать из-за бульканья и хруста при поедании гостями ромовых баб и торта “Чёрный лес”. Всё это время Чарльз сияет, улыбается и кивает головой, а Джулиас пытается поймать мой взгляд.

*
Джулиас ведёт меня вниз по лестнице в недавно перестроенную квартиру, которую он планирует сдать старушке или, что более вероятно, иностранному студенту. За чёрный нал, говорит он, чтобы налоговики ничего не пронюхали. Джулиас берёт меня за руку, когда мы спускаемся, не знаю для чего, и я думаю, что он слишком взрослый. Мы доходим до новой спальни, ещё пахнущей краской и чистым постельным бельём. Он обнимает меня и притягивает к себе, пока я не оказываюсь достаточно близко, чтобы разглядеть волоски на его носу и почувствовать запах вина в его дыхании. Мы останавливаемся. Он выглядит озадаченным. Я чувствую, что мы должны заняться чем-то другим, но, очевидно, никто из нас не знает, чем. Под высокими скулами, гусиными лапками и серыми глазами я вижу второе, совсем молодое лицо. Он хмурится и спрашивает, как меня зовут.

“Эбигейл!”

Я кричу, потому что чувствую острую боль в лодыжке, а Индиго кричит, чтобы я проснулась. Я вижу растерянный взгляд убегающего человека, возвращаюсь наверх по лестнице – мне кажется, это Парень-ботаник.

Глава 24
Бабушкина квартира

Однажды в детстве я упала с велосипеда – не рассчитала скорость на обочине возле своего дома и перелетела через руль. Сильно ударилась головой, а когда встала, показалось, что теряю сознание. Всё стало серым, расплывчатым и нереальным. Как будто я попала в старое телешоу, действие которого происходит где-то далеко, например, в Казахстане.

Именно так я себя чувствую сейчас, но недолго, потому что Индиго снова кусает меня за ногу.

Внизу... Мы были внизу, в месте, которое Джулиас называл “бабушкиной квартирой”.

– Прекрати, – говорю я Индиго, прежде чем она успевает снова укусить меня.

Вот только Джулиас был Мальчиком-ботаником, который всего минуту назад разыгрывал воображаемый исторический званый ужин.

И я была его частью. Я была Самантой, жила в Килбурне и предавала свою лучшую подругу Грейс, занимаясь верховой ездой с её мужем. Хотя, думаю, Джулиас, Парень-ботаник, не знал, что такое верховая езда – повезло, верно?

– Ты видела это, да? – спрашиваю я Индиго.

– Что видела?

– Званый ужин. Все сидят за столом и наедаются.

– В столовой? Слышала, но не решилась войти. Я ждала, пока ты выйдешь с тем парнем, что был в течке.

К этой мысли я даже близко не подойду. Может быть, позже я спрошу Индиго, откуда она это знает – вдруг потом пригодится.

Так куда нам идти: через парадный вход, чёрный ход или поднимемся по лестнице? Оглядываясь по сторонам, понимаю, что нахожусь не в том доме, в который вошла в первый раз, – тот был приведён в порядок и подготовлен к перестройке/ремонту за миллион фунтов. В этой версии “бабушкиной квартиры” оранжевые обои, жёлтый модульный диван, телевизор размером с небольшую микроволновку и плакаты с белыми музыкантами, о которых я никогда не слышала, кроме The Stones, потому что они нравятся моей маме. Передняя часть, очевидно, представляет собой гостиную/спальню, с дверью, прямо на улицу. На первый этаж ведёт чугунная винтовая лестница, которую я вижу через окно. Яркое летнее солнце играет на перилах наверху.

За широкой квадратной аркой видны столовая и мини-кухня с бледно-жёлтыми стенами, серыми и розовыми шкафчиками. А за белой дверью с матовыми стёклами, вероятно, скрывается ванная комната.

Саймон наверху – уходя, мы должны захватить его. Я взбегаю по узкой лестнице, Индиго следует за мной по пятам, но прежде чем я успеваю добежать до двери наверху, она открывается, и трое детей спускаются в моём направлении.

Одна из них – Натали, которая, очевидно, не могла оставаться далеко от дома, а другой – мальчик, исполнявший роль Яна на званом ужине. Третий – постарше, лет пятнадцати, с длинными волосами и в футболке группы Guns N’ Roses. Лестница огорожена, и шириной меньше метра, поэтому я отползаю назад, поскальзываюсь и съезжаю со ступенек на заднице. Внизу я пытаюсь угадать, в какую сторону они пойдут, выбираю левую, к фасаду дома. Они, конечно, туда и направляются, и я оказываюсь прижатой спиной к входной двери.

Но это круто, потому что они втроем меня даже не видят. Натали и не Ян, садятся на диван, в то время как старший просовывает руку в щель между диваном и стеной и достаёт настоящий стеклянный кальян в медной оправе. Я видела похожий в диснеевском мультике  про Алису.

В квартире внезапно становится намного темнее, и солнечный свет за окном сменяется тускло-оранжевым светом уличных фонарей.

Я решаю, раз дети заняты приготовлением марихуаны, попытаюсь открыть входную дверь позади себя.

Она не открывается. Не заперта, но полностью заклинена. Это похоже на видеоигру, когда достигаешь предела уровня. Мне никогда не нравились подобные игры – всегда хотелось посмотреть, что находится по ту сторону стены.
Я возвращаюсь в гостиную и беру кальян. Он довольно увесистый. И он привлекает внимание детей, делающих вид, что курят его.

– Эй! – восклицает  тот, что в Guns N’ Roses. – Это антиквариат.

– Не обращайте на меня внимания, – говорю я и бью им в окно.

Клянусь, оно разбилось вдребезги. Чувствую, как удар отдаётся в моих руках, слышу глубокий звон бьющегося стекла, вижу, как осколки, сверкающие красным в свете лампы, падают в ночь.

А потом всё стихает, и кальян возвращается на прежнее место. Всё, что у меня осталось, – это покалывающее онемение в ладонях и угасающее воспоминание о разбитом окне. Дети снова перестали обращать на меня внимание.

– Это круто, чувак, – говорит Guns N’ Roses и затягивается кальяном.

Когда я брала его в руки, он был абсолютно холодным и пустым, но теперь у меня будто два видео наложились друг на друга. Одно с пустым кальяном, а другое с полным и булькающим.

Когда я отхожу, бульканье в кальяне затихает.

Я возвращаюсь в столовую/кухню, где Индиго прячется под столом. Сажусь на стул, откуда могу присматривать за детьми в гостиной. Индиго запрыгивает ко мне на колени и прижимается мордочкой к моей груди – она дрожит. Я глажу её за ушками, чтобы успокоить.

Достаю свой телефон из рюкзака, но он не включается. Когда я встряхиваю телефон у уха, он издаёт дребезжащий звук – я не могу звать на помощь.

– Мы не можем выйти из дома, – шепчу я Индиго.

– Снаружи ничего нет, – также шепчет она.

Я пытаюсь рассмотреть что-нибудь из кухонного окна. За своим отражением я вижу полоску газона, освещённую светом окон сверху, и силуэт деревянной лестницы, ведущей вниз с первого этажа. Кажется, что это действительно так.

– Выглядит как настоящее, – говорю я.

– Только не для меня, – говорит Индиго. – И я ничего не слышу снаружи – там тишина. А что, если это дядя Обой?

– Кто такой дядя Обой?

Индиго дрожит сильнее, поэтому я обнимаю её и второй рукой. “Мы не знаем, что это такое, – говорит она. – Это неизвестно, а неизвестное мы называем “дядя”.

– Что означает Обой?

– Противоречие, - говоря, Индиго уже не дрожит, но ещё прижимается ко мне.

– А чем занимается дядя Обой?

– Организует заговоры, убивает лис, искажает факты, инсинуирует и развращает.

Это совершенно бесполезно, и мы точно поговорим об этом позже, но сначала нам нужно выбраться отсюда. Я встаю, осторожно опускаю Индиго на пол и, просто чтобы убедиться, разбиваю стул о кухонное окно.

На этот раз даже воспоминаний о разбитом стуле не осталось.

Очевидно, я не могу выбраться из “бабушкиной квартиры”. Но туда вошли Натали, и не Ян, и Guns N’ Roses, то есть старший. Так что, возможно, я смогу уйти с ними. Мы перестали врываться и бить окна, так что, возможно, пришло время немного усовершенствовать ситуацию.

– Я попробую присоединиться к их группе, – говорю я Индиго. – А это значит, ты тоже втягиваешься в игру, верно? Мне нужно достаточно близко следовать за ними, но чтобы они меня не видели. Верно?

Повисает пауза.

– Согласна?

– Да. Но что я должна сделать?

– Пойдёшь за мной, и если я не скажу стоп-слово, ты укусишь меня снова.

Я подкрадываюсь к детям, и на этот раз действительно чувствую ЭТО, что-то вроде тяги, будто ветер дует тебе в спину. Чем ближе я подхожу, тем в комнате темнее и начинает пахнуть, как в лифте после использования его местными производители марихуаны.

– Вагван, фам, – говорю я. Что означает: Привет, друзья, чем занимаетесь?

*
Квартирант Хелениной мамы – крутой чувак. У него есть что-то вроде турецкой трубки с водой, и он разрешает нам курить травку при условии, что мы пососём несколько сигарет Поло перед тем, как подняться наверх. Однажды моя мама почувствовала запах от меня, но я сказала ей, что это масло пачули. Что было наполовину правдой, поскольку жилец Хелениной мамы обмазывался этим дерьмом. И, в любом случае, не обращай внимания на травку. Если бы моя мама узнала обо мне и Хелене, она бы реально вышла из себя. Ей определённо не понравится мысль о том, что у меня может быть что-то... кто-то... девушка в качестве очень близкой подруги. Особенно сейчас, когда мы живем с ней в одном доме в Кембридже. Какая-то часть меня этого не понимает. Но та я, которая по-прежнему Эбигейл Камара, сразу узнает настоящую гей-пару, раз я играю роль одной из них. Даже если организатор этой игры, похоже, не знает, кто такие лесбиянки – или гетеросексуалы. Над этим стоит подумать. Но сначала я должна отвести нас наверх.

– У меня есть еда, – говорю я. – Может, перекусим?