Дядюшка Майкл и крестный папа корабля

Рассказ из серии изнанки морского флота

Дядюшка Майкл и крестный папа корабля.

Предисловие.

Сразу попрошу: не принимайте этот рассказ слишком серьезно и не пытайтесь искать здесь строгие юридические доказательства. Большую часть этих историй я прожил сам. Что-то записал со слов коллег-капитанов, которым верю, как себе — хоть они и могли для красного словца где-то сгустить краски. Давайте все-таки начнем, если вам интересна настоящая изнанка флота. А если мои заметки зацепят — обязательно черкните мне на почту:

capt.vasilenko63@mail.ru

Глава 1. Плавал по морю корабль.

Эта мистическая история могла бы начаться просто: «Плавал по морю корабль».

Береговые читатели сразу бы возмутились: «Что за неграмотность! Как автор, именующий себя капитаном, пишет такое? Корабли ходят, а плавает, сами знаете что».

Но открою секрет: корабли именно плавают. «Идти» судно может по конкретному маршруту — скажем, из Одессы в Касабланку. К слову, Одессу я не жалую, а вот Касабланка прекрасна. Смотрели старый культовый фильм о ней? Я не видел, но наслышан. Зато в самом городе бывал не раз, и эти воспоминания до сих пор согревают мне душу.

Ладно, отвлекся. Вернемся к терминам. Можно сколько угодно утверждать, будто корабли только «ходят». Но разве повернется язык сказать, что судно «ходит в Индийском океане»? Конечно нет. Ходит оно из порта в порт, а в самом океане — плавает.

Задайте любому моряку вопрос: «Чем ты занимаешься?». Он ответит: «Я плаваю». Но начнет свой рассказ фразой: «Шли мы как-то из Ченнаи в Дубай…» И плевать, что Ченнаи раньше назывался Мадрасом и остался такой же нищей клоакой, откуда все рвутся на дубайские заработки. Главное здесь — парадокс: моряк плавает по океану, но ходит между портами.

Да и какая разница? Мы вообще слишком привязаны к морским условностям. Вроде той, что мат на корабле — признак доблести. Чушь. Все лучшие капитаны, у которых я перенимал опыт, в повседневной жизни не матерились вовсе. Не умели и не хотели. Настоящий авторитет в крепком слове не нуждается — разве что в самый критический момент, да и то вполголоса.

Справка: Дело в том, что в профессиональной среде моряков закрепилась традиция говорить «корабль ходит». Это не норма литературного языка, а морской жаргон.

Почему так повелось? Существует несколько версий происхождения этого выражения:

• Акцент на управляемом движении. Глагол «ходить» подчёркивает осознанное, целенаправленное перемещение в определённом направлении с помощью парусов, двигателей и других средств.

• Персонификация. Корабль часто воспринимали как живое существо, которое величественно «идёт» по водной глади, а не беспомощно «плавает».

• Влияние иностранных языков. Возможно, выражение пришло из английского языка, где традиционно говорят ship goes to sea («корабль идёт по морю»).

• Суеверия. Некоторые связывают это с желанием не «сглазить» или не разгневать морскую стихию, используя эвфемизм вместо «плавает».

А как в официальном языке? Даже в официальном морском обиходе сохраняется глагол «плавает». Отсюда такие устоявшиеся выражения, как «капитан дальнего плавания», «плавсостав» или пожелание «счастливого плавания!».

С точки зрения норм русского языка оба варианта допустимы, но у каждого есть свой смысловой оттенок, а ещё есть нюанс из морской традиции. Давайте разберу подробнее.

«Плавать» — в общем смысле это значит держаться на воде, не тонуть, либо перемещаться по её поверхности. И в этом значении сказать «корабль плавает» — абсолютно нормально и грамотно. Например: «Этот корабль хорошо плавает», «Судно плавало в шторм». В официальных документах, в выражениях вроде «капитан дальнего плавания» или «плавсостав» используется именно этот глагол.

«Ходить» — в строгом языковом смысле «ходить» подразумевает передвижение с помощью ног по суше. Но в отношении корабля этот глагол тоже прижился. Здесь срабатывает профессиональная морская традиция. Моряки часто говорят «корабль ходит», когда хотят подчеркнуть управляемое, целенаправленное движение по определённому маршруту. То есть не просто болтается на волнах, а следует к цели: «Корабль идёт (ходит) из Владивостока в Петербург», «Судно ходит по этому маршруту регулярно». В морской речи даже есть устойчивые выражения: «ходить под парусом», «ходить в море», «ходить в загранку».

В чём же разница на практике? Часто проводят такую грань: «плавать» — это скорее про сам факт нахождения на воде и способность держаться на ней (или про стихийное, не вполне управляемое движение), а «ходить» — про осознанное, запланированное следование курсом. Иногда в морской среде «плавать» могут употребить, если нужно просто констатировать факт пребывания в море без акцента на маршруте (например, «плавали — знаем»).

Важное уточнение: то, что моряки активно используют «ходить», — это не официальная языковая норма в строгом смысле, а профессиональный жаргон. Причем этот жаргон присущ как раз малообразованным рядовым морякам, а не командному составу, имеющему высшее образование. Но он настолько устоялся в морской среде, и принят сформировавшимся стереотипом среди как раз не моряков, что стал как частью профессиональной коммуникации, так и атрибутом, используемым в отношении разговора о моряках на берегу.

При этом в обычной, литературной русской речи оба варианта вполне равноправны.

Итог: не бойтесь использовать оба глагола — в зависимости от того, что именно вы хотите сказать. Если акцент на способности держаться на воде или на стихийном движении — «плавает». Если на целенаправленном следовании курсом — смело говорите «ходит». А если общаетесь с моряками, они, скорее всего, поймут и оценят, что вы в курсе их традиций. Однако если моряк настаивает только на варианте «Ходить», значит это не моряк!

Из сказанного мной в начале рассказа и рождается те самые морские суеверия, которые преследуют нашу профессию, и об одном таком событии я хочу рассказать.

Ну что ж, вернемся к началу, к кораблю или судну, как вам больше нравится, но корабль это, скорее военный, а судно это торговое или грузовое. И как бы он там ни передвигался — ходил или плавал, — это не важно.

Жил-был корабль. Настолько огромный, что поверить в его размеры трудно. Думаете, преувеличиваю, как это любят делать морские рассказчики? Судите сами.

Вы ведь видели футбольное поле? Оно кажется гигантским. А теперь представьте судно шириной с такое поле и длиной ровно в три игровых газона. Высота от киля до палубы — около тридцати метров. Представьте себе стандартную восемнадцати этажку, у которой добрая половина уровней полностью ушла под воду. Впечатляет?

Но в моем рассказе эти масштабы — не главное. Дело совсем в другом.

Танкер был новеньким — всего три года от роду. Столько же он плавал по морям, перевозя груз, на котором наши олигархи построили свои миллиардные состояния. Он таскал нефть из регионов, где её полно, но население прозябает в нищете, в страны, где своих ресурсов нет, но люди живут припеваючи — вроде Японии или Южной Кореи.

Но тут крылось одно «но». Сейчас меня наверняка обвинят в шовинизме и нарушении прав человека. Заранее прошу прощения: я ко всем отношусь одинаково миролюбиво (хотя к красивым женщинам — с особенной теплотой). Был бы человек хороший, верно? Однако железу плевать на толерантность. На английский манер судно принято называть «she», «она». Так вот, эта «она» не разбирается в расах и культурах, зато безошибочно отличает моряков, которые её любят, от тех, кому на неё плевать.

Судьба сложилась так, что судно выставили на торги предыдущие владельцы, и мой хозяин его перекупил.

И «она» затаила обиду. Обиду на всех сразу. На первого судовладельца, который за три года после спуска на воду не выделил и гроша на её техническое содержание. На берегового суперинтенданта, вечно экономившего на ремонте. На экипаж, лишивший её элементарной заботы: механизмы не смазывались, краска облезала, расходники не менялись. То ли от лени, то ли от скупости, но чаще — от глупости, ведь они даже не знали, где у неё болит и чего ей не хватает.

Но больше всего она обиделась на капитана. Он её не любил — он ею повелевал. Не понимая её трепетной женской сути, он изо дня в день послушно насиловал её, не спрашивая, способна ли она это вынести. Она возненавидела их всех. И именно в этот момент, ни о чём её не спросив, её перепродали другому хозяину.

Почему удар пришелся именно на капитана? С вашего позволения, я вернусь к привычному мужскому роду — «корабль», помня об его скрытой женской душе. Объяснение простое: капитан был индусом (как, впрочем, и вся команда). И его фигура здесь ключевая.

Сейчас будет небольшое, но важное лирическое отступление. Без этого багажа знаний двигаться дальше нельзя. Но выслушав его, вы сразу поймете, почему корабли обижаются и чем это грозит тем, кто находится на борту.

Как-то раз мы перегружали груз в открытом океане, борт о борт. Обычная морская работа. Корабли сошлись так близко, что между крыльями их ходовых мостиков оставалось всего несколько метров — рукой подать, хотя и не перепрыгнешь.

Наше судно было поменьше, и когда мы немного разгрузились, рубки сравнялись над уровнем моря. Я возился на мостике с документами и краем глаза заметил капитана с соседнего борта. Высокий индус лет тридцати пяти — щегольской возраст для мастера. Весь из себя гордый, в ослепительно белой форме с золотыми погонами, и чалме на голове, он вальяжно прогуливался после обеда.

А позади него, едва поспевая, семенила молодая женщина — его жена. На ней было тусклое сари, на лбу красовалась грязноватая бинди, а пробор в в олосах казался неряшливым. Она была лет на десять моложе и, наверное, по-своему привлекательна. Но зацепило меня другое. Капитан просто вышагивал королём, а она покорно плелась следом, как рабыня, угодливо снимая каждый его шаг на видеокамеру.

Контраст между белоснежной формой гордого капитана и семенящей за ним, словно рабыня, женой в как бы грязном сари объясняет невероятно сильный визуальный образ. Этот эпизод скрыто объясняет, почему корабль (с его скрытой женской душой) не мог уважать такого человека.

— Привет, капитан! — крикнул я ему. Борта были так близко, что между нашими крыльями оставалось от силы метра три-пять.

Тот замер и уставился на меня сверху вниз. Его явно задело, что кто-то обращается к нему настолько бесцеремонно, проигнорировав обязательное в таких случаях «сэр».

Я же, широко улыбнувшись во все свои неровные зубы — привет советской медицине моего детства, которая могла бы их исправить, да руки не дошли, — невозмутимо продолжил:

— Я капитан, приветствую коллегу! Надеюсь, на вашем борту всё благополучно?

Надо было видеть его лицо. Индус явно не ожидал, что человек, улыбающийся ему открытой мальчишеской улыбкой и одетый в обычную футбольную форму, окажется его коллегой с соседнего судна. Но морской этикет обязывал: раз назвался капитаном, приходится общаться, невзирая на мой легкомысленный внешний вид. Контраст между заносчивым индусом в парадных золотых погонах и нашим капитаном в футбольных шортах — это чистый кинематограф.

Мы лениво перекинулись парой фраз о делах, и я потихоньку перевёл взгляд на его спутницу. Та по-прежнему послушно плелась сзади, не выпуская из рук видеокамеру. К слову, наливной флот такого не прощает — по правилам безопасности любая бытовая электроника на палубе танкера под запретом из-за риска статической искры. Мы-то знаем, что это бред береговых инспекторов, застрявших в прошлом веке, но формально закон есть закон. Впрочем, бог с ними, с чиновниками.

— А это моя жена! — с гордостью похвастался коллега. Видимо, он искренне верил, что такая спутница рядом подчеркивает его статус, и считал этот факт своей личной заслугой.

— Да я так и понял, — улыбнулся я в ответ и одобрительно поднял большой палец. — Красивая женщина!

Этот жест, к счастью, интернационален. Хотя, признаться честно, меня его дама сердца ничуть не поразила. На мой взгляд — абсолютно забитое создание. Наверное, если смыть с неё всю эту культовую роспись, она оказалась бы вполне миловидной по индийским меркам. Но для меня это всё равно было зрелище, бесконечно далекое от истинной женской красоты.

Этот диалог прекрасно раскрывает разницу менталитетов. Для индийского капитана жена — это трофей и предмет гордости, подтверждающий его статус, а для меня, его жена — лишь «забитое существо», у которого отобрали свободу.

— А твоя жена где? — проявил участие коллега. — Дома? Почему с собой не возишь? Дети маленькие или судовладелец запрещает?

— Да нет, дети давно выросли, — ответил я. — Да и компания такие поездки только приветствует, всё за счёт фирмы. Но у меня есть свои причины. И довольно серьёзные.

— Какого рода причины? — полюбопытствовал индус.

— Как бы тебе попроще объяснить... — я включил режим лёгкого хулиганства. — Вот смотри. Твоя жена ведь слушается тебя беспрекословно? Ты в доме безоговорочный хозяин, так?

— Конечно так! — с неописуемой гордостью подтвердил коллега. — А как иначе?

— Ну вот, я так и думал, — хмыкнул я. — А у меня, увы, всё с точностью до наоборот. Если я рискну взять свою любимую жену на борт, то капитаном-то я останусь, но она автоматически станет адмиралом. И зачем мне здесь лишнее начальство? Команде и моей-то строгости хватает, а тут ещё женский надзор на их несчастные головы.

— Невероятно... И ты покорно это терпишь? — искренне возмутился гордый мастер, так и не почувствовав укола.

— Не просто терплю — я от этого кайфую! Так что покорная кукла вроде твоей мне даром не нужна, — отрезал я. (здесь я слегка сгустил краски в варианте ответа, он был чуть повежливее)

Тотчас сославшись на вызов по рации, я вежливо распрощался и ушёл к себе. Не знаю, дошёл ли до него мой сарказм, принял ли он меня за сумасшедшего подкаблучника или мысленно пожалел, но смолчать я физически не мог. Видеть забитых женщин-рабынь — выше моих сил. Пусть капризная, пусть стервозная, да хоть глупая — но сильному мужчине рядом нужна свободная личность.

Корабль устроен точно так же. Железо обладает женской душой, и оно не прощает рабского, потребительского отношения. Именно поэтому «она» затаила глухую, яростную обиду на прежнего капитана-индуса, который бездушно эксплуатировал её, втаптывая в грязь её гордую и тонкую суть.

Нашего судовладельца угораздило купить именно такое судно — смертельно обиженное и разъярённое. Сам босс его в глаза не видел: сделка закрывалась за тысячи миль, в дорогом ресторане, пока железная пленница продолжала сносить издевательства прежнего экипажа. Она ещё не знала, что её судьбу перепродали.

А вот команда была в курсе за пару месяцев до подписания бумаг. И они окончательно махнули на судно рукой. Более того — принялись исподтишка пакостить, нанося чувствительному металлу болезненные раны. Вместо того чтобы лечить эти увечья заботливым уходом и свежей смазкой, матросы трусливо прятали корабельные гематомы под толстым слоем свежей краски — маскировали, как дешёвым гримом.

В итоге эта молодая, изначально здоровая трёхлетняя красавица — по человеческим меркам сущая девчонка, едва отметившая восемнадцатилетие, — вдруг мгновенно состарилась. Истерзанная и преданная, она выглядела на уставшие пятьдесят пять. Накалённая до предела ярость жила в каждом её шпангоуте. И в этот момент она узнала, что ставшие привычными палачи её просто продали.

Как мне захотелось выразить метафорой, сравнение запущенного судна с молодой девушкой, которую довели до состояния изможденной старухи и скрыли ее «гематомы» под толстым слоем косметического грима, пробирает до мурашек. Это идеальный переход к настоящему мистическому триллеру, который и будет в продолжении истории.

Меня же с моим экипажем послали приять ее под свою команду.

Глава 2. Первые признаки скрытого недуга.

Проблемы начались практически сразу. Даже сама процедура передачи судна и смена команды пошли наперекосяк. Всё это действо — с переоформлением документов, переименованием и подъёмом нового флага — происходило на внутреннем рейде Сингапура. На всю бюрократию и приёмку гигантского танкера нам выделили жалкие сутки. Работа колоссальная, любой моряк поймёт.

При этом процесс можно было значительно ускорить, если бы нам дали подняться на борт хотя бы днём раньше, чтобы спокойно принять матчасть. Самое обидное, что технически это было проще простого: весь новый экипаж уже несколько дней торчал на берегу в гостинице, изнывая от безделья в ожидании отмашки.

Но по какой-то неведомой причине прежний капитан-индус наотрез запретил нам подниматься на судно заранее. Лишь за пару часов до официального подписания документов о смене собственника он соизволил пустить на борт первую тройку. В эту разведгруппу вошли: ваш покорный слуга, то есть будущий капитан судна, новый стармех — тоже наш, россиянин, и береговой суперинтендант — норвежец по национальности, оказавшийся очень даже классным мужиком. Команда, все филиппинцы оставались на берегу.

Этот момент отлично передает атмосферу назревающего конфликта! Поведение индийского капитана выглядит подозрительно: он явно что-то скрывал или пытался напоследок усложнить жизнь новой команде.

Наша встреча с прежним мастером вышла леденящей. Он с порога отрезал:

— Don’t touch anything and don’t ask me questions! В переводе это значило: «Ничего не трогай и вопросов мне не задавай. - Все документы и ключи на столе, а ровно через час ноги моей здесь не будет. На этом аудиенция закончилась.

Скажу прямо: так дела на флоте не передаются. Налицо было грубейшее нарушение морского этикета. Похоже, до нашего приезда на борту полыхнул какой-то дикий конфликт, и уходящий капитан просто срывал на нас злость.

Чем занималась уходящая команда в свои последние часы? Самым откровенным мародёрством. Из надстройки и кают они тащили горы вещей на борт пришвартованного рядом катера — весьма, надо сказать, вместительного. Посудина уже просела в воду по самую ватерлинию. Что именно они воровали — свои личные пожитки или казённое судовое имущество, — с мостика разглядеть не удалось. Но профессиональное чутьё подсказывало: шёл наглый грабёж судна.

Едва мародёры отвалили от борта, к судну подошёл катер с нашей новой командой — старшими, младшими офицерами и рядовыми,  составлявшими остальную часть экипажа все филлиппинцы. Но подняться на борт оказалось квестом. Парадный трап висел слишком высоко, и его требовалось стравить пониже к воде. И тут нас ждал первый сюрприз: как управлять этим механизмом, ни я, ни стармех, ни норвежский суперинтендант не имели ни малейшего понятия.

Выход был найден очень простой: мы спустили на тросе монтажные лямки для работы на высоте, усадили в них по очереди двоих филиппинских матросов и вручную подняли их на борт. Для информации скажу: высота надводного борта составляла около 15 метров, а это — шестиэтажный дом брежневского проекта.

И вот эти двое профессионалов палубы смогли опустить трап на нужный уровень, что позволило остальному экипажу наконец-то подняться на борт. Чем не сказка Салтыкова Щедрина «Как один мужик трех генералов прокормил»

Итак, экипаж наконец-то на борту, и все приступили к работе. Однако проблемы начались с самого начала и посыпались одна за другой. Первой из них стала установка нового сложного навигационного комплекса на мостике. Береговые специалисты управились бы в отведенные сроки, на всё про всё у нас было всего 24 часа. Но смонтировать оборудование — это полдела, его нужно еще и освоить как следует. А ведь это заведование второго помощника! Я вызвал его к себе, чтобы дать необходимые инструкции. И тут меня ждал настоящий шок.

Вы замечали, как выглядят женщины Востока? Кажется, лет до пятидесяти у них вообще нет возраста — они остаются удивительно юными. Но стоит подойти к рубежу, когда угасает женская молодость, как происходит резкий надлом: вчерашняя девица в одночасье превращается в сморщенную старуху. Самое интересное, что нечто похожее происходит и с мужчинами.

Так вот, на мое распоряжение позвать второго помощника в дверях каюты появился седой старик очень небольшого роста. Это и был мой второй штурман! Он уже готовился к выходу на пенсию и шел в свой последний рейс, имея за плечами почти сорок лет морского опыта. Вот только сейчас требовался не опыт, а гибкий ум, способный освоить новые технологии, к чему бедолага был уже просто неспособен. Даже если бы я отдал жесткий приказ, он бы его не выполнил — не из-за упрямства, а из-за бессилия. Для меня как для капитана это огромная головная боль. У меня самого тысячи других забот, и мне совершенно некогда возиться с чужим заведованием.

Спасибо суперинтенданту — он понял мою озабоченность и подсказал: «Посмотри, а кто у нас третий помощник?» Им оказался тоже филиппинец, но совсем молодой парень. Он только начинал карьеру и буквально позавчера окончил морскую академию и имел всего один контракт опыта за плечами.

Здесь нужно пояснить. При комплектовании экипажа действует жесткая матрица опыта. Например, суммарный стаж капитана и старпома не должен быть ниже определенной планки. Если капитан молодой, ему дают опытного старшего помощника, и наоборот. Тот же принцип работает для младших офицеров — второго и третьего штурманов. Так вот, по этой логике моему умудренному годами второму помощнику поручили стать наставником для зеленого выпускника. Но в нашей ситуации это красивое правило напрочь перечеркивало решение главной задачи.

В нарушение контрактов — правда, с молчаливого одобрения суперинтенданта — я поменял их должностями. Со стороны это казалось безумием. Неопытного, но дерзкого парня я бросил на амбразуру решать технологические задачи, а ветерана фактически понизил, дав ему возможность спокойно доживать до пенсии на простых и понятных операциях.

Был и еще один нюанс: у нас на борту находился практикант. Ему я поручил во всем помогать новоиспеченному второму помощнику. Условие поставил жесткое: если задача будет успешно решена, практикант получит продвижение по службе и займет место третьего помощника. А старика мы с почетом отправим на заслуженный отдых через пару тройку месяцев.

Вы не поверите, но план сработал безупречно: задача была решена блестяще! А вот всё свое негодование в адрес отдела кадров, так безалаберно укомплектовавшего экипаж, я высказал уже позже.

Итак, изрядно потрудившись, мы все же вышли в рейс на Западную Африку через Индийский океан. Путь предстоял неблизкий — почти месяц на перекрестке морских дорог. Это время позволило нам не только освоить новое судно, но и выявить множество скрытых дефектов, которые так тщательно маскировали мародеры из предыдущего экипажа.

Правда, со временем отхода я немного схитрил. Нам было приказано отчалить в строго определенную дату и ни минутой позже. Сами понимаете, дата заканчивается в 23:59, а это полночь. Начинать сложный путь по узкостям в кромешной тьме было бы чистым безумием, и мне этого очень не хотелось. Но приказ есть приказ. Тогда я пошел на хитрость и задал вопрос: а по какому часовому поясу считать время? Сингапур живет в зоне плюс восемь часов от Гринвича. Но наш офис находится в Норвегии. И если у меня на борту 06:00 утра, то в Осло — всего 23:00 предыдущих суток, что формально полностью соответствовало приказу!

Бьёрн — так звали суперинтенданта — признал мое предложение приемлемым. Как говорится, и волки сыты, и овцы целы. Так мы и поступили.

Глава 3. Необъяснимые события

По пути в порт погрузки работы хватало. И пусть судно так и не стало новым или идеальным, главные технические проблемы мы все же решили — ценой героического труда моего экипажа. Это позволило нам без происшествий принять груз — тяжелую сырую нефть в Гвинее — и взять курс на Канаду, где нас очень ждали.

В пункт назначения мы прибыли в январе. Сами понимаете, канадская зима — штука суровая, но в тот раз морозы ударили под минус тридцать, что даже для тех мест было аномалией. Сам я человек южный. А как мы на юге одеваемся? Всё просто: у меня есть летние кроссовки и зимние кроссовки — для зимы на Черном море этого вполне достаточно. Из головных уборов — летняя бейсболка и зимняя, которая лишь самую малость толще летней. Куртки, само собой, под стать обуви, а о существовании термобелья я тогда и вовсе не подозревал.

Похожая история со мной уже случалась. Как-то раз мне довелось в своем «зимнем» южном облачении поехать в Москву для получения американской визы. В столице тогда тоже завернуло под минус тридцать. Отстояв в очереди у посольства несколько часов, я буквально каждой клеткой своего тела ощутил всю нелепость своего гардероба.

Наша красавица была построена в Южной Корее — стране, где всегда тепло. Местные жители, строители судна — те же южане. Соответственно, зимняя подготовка судна была точь-в-точь как мои «зимние» кроссовки и бейсболка: для канадских морозов она не годилась совершенно. В тот год даже закаленные канадцы были шокированы арктическим вторжением, какое случается далеко не каждую зиму. Что уж говорить о нас, о самом судне и об экипаже филиппинцев? Да и чего греха таить — капитан ведь тоже южанин, и тоже оказался без подштанников.

Ценой невероятных усилий экипажу удалось сохранить жизнеспособность судна и его механизмов на таком лютом морозе. На мостике температура была ноль, в каютах температура держалась на отметке всего пять-семь градусов, на камбузе было около десяти-двенадцати, а в самом теплом помещении — машинном отделении — едва дотягивало до пятнадцати, хотя обычно там стоит невыносимая жара. Никакой зимней одежды вроде тулупов, шапок-ушанок или валенок у нас на борту, как и следовало ожидать, не было. А теперь представьте, каково в таком экстремальном холоде на стальной, местами покрытой скользким льдом палубе работать моим южным морякам в их «зимних» кроссовках и бейсболках.

Мои люди были одеты в три, а то и в четыре слоя одежды, натянув на лица балаклавы, поверх которых красовались шерстяные спортивные шапки. Различить кого-то в таком виде было решительно невозможно. Чтобы мы могли хоть как-то распознавать друг друга, наш боцман, не щадя ни краски, ни курток, написал на спине у каждого имя, фамилию и должность. Выглядело это комично, но, на удивление, работало безотказно.

Когда мы все-таки успешно выгрузились и вышли в открытое море, взяв курс обратно в Африку за новой партией груза, судно наконец окунулось в теплые воды Гольфстрима. Оттаявшие моряки сняли маски, и я снова увидел их лица. На них явно читалось немое недоумение: «Что это вообще было?» Такого лютого холода они не знали никогда в жизни, а твердую воду прежде видели разве что в морозилке или в бокале с горячительным.

В те дни я стал замечать, что по углам экипаж ведет встревоженные перешептывания, а количество иконок в каютах резко поползло вверх. Вскоре они, пусть и крошечные, появились даже в общественных местах.

К слову, филиппинцы — истовые католики. Как утверждали мои офицеры, добрых процентов семьдесят из них каждое воскресенье исправно ходят в церковь. Что, впрочем, ничуть не мешает им в портах спускать деньги на алкоголь, женщин с пониженной социальной ответственностью и прочие греховные излишества. Но в тот раз среди команды твердо укоренилось мнение: на судно навели порчу, и к добру это не приведет. Моряки — народ суеверный, а тут еще и такой потусторонний, адский для них холод!

Вскоре произошло событие, которое безоговорочно подтвердило все их суеверия — да и мои тоже, чего греха таить. Время от времени я прогуливался по палубе. Делая это строго в одиночестве, без лишних глаз и ушей: подходил к какой-нибудь судовой конструкции, обнимал её и разговаривал со своей красавицей. Точно так же, как любящий муж говорит с верной и достойной женой. Я обещал любить её, заботиться о ней и просил взамен лишь верности и надежного тыла. Не знаю, помогало ли это судну, но мне самому помогало точно. Любой психолог подтвердит: выговориться — это уже половина успеха.

Дома я точно так же выговариваюсь собаке, когда мы ссоримся с женой. Что удивительно — собака никогда не перебивает. Слушает внимательно, а когда я спрашиваю: «Правда же?» — просто лижет меня в лицо.

Глава 4. Дядюшка Майкл

А событие случилось вот какое. В следующем африканском порту мы встали на погрузку у монобуя. Судно удерживалось за буй носовой оконечностью, а нефть поступала через гибкий плавающий шланг, заведенный на наш левый борт. Сам же груз качали с берега по подводному трубопроводу — сегодня это очень распространенная практика. Для координации процесса на борт прибыли двое представителей береговых служб. За безопасность и связь с терминалом отвечал белый француз. Вторым гостем был независимый инспектор, контролирующий подсчет груза и оформление документов, — местный африканец, черный как уголь и великолепно, атлетически сложенный.

Каждому из них выделили по отдельной каюте офицерского класса — обычное дело: с душем, туалетом и, конечно, кондиционером. Отдыхай и радуйся! Но не тут-то было. В час ночи в пост управления грузовыми операциями (сокращенно ПУГО) вошел наш темнокожий гость. На нем были одни семейные трусы, а на голове красовалось огромное полотенце, намотанное тем виртуозным образом, какой умеют сооружать только африканцы. Он обвел всех взглядом и произнес:

— В каюте, которую вы мне выделили, я жить не могу никоим образом! Как только я выключаю свет, появляется призрак и начинает меня душить. Я его узнал — это мой покойный дядюшка Майкл! Давайте мне другую каюту.

Высказал он это без тени сомнения, будучи глубоко уверен в своей правоте. Культ «Вуду» намертво укоренился в его сознании, хотя, по словам лоцмана, этот парень в своё время окончил Сорбонну. Вот так удивительным образом переплетаются европейское образование и вековые суеверия в местной культуре.

Конечно, мы выделили ему другую каюту — классом ниже. Он придирчиво обошёл её, словно вынюхивая что-то, и в итоге принял, не обнаружив никаких следов присутствия покойного дядюшки Майкла. Однако его страхи упали на благодатную почву: мой экипаж укрепился в своих подозрениях о порче.

Свидетелями этой сцены стали сразу несколько человек: старпом, второй помощник и донкерман, а также стюард, который готовил новое помещение, все филиппинцы. У команды сложилось твёрдое убеждение: судно проклято, и пора принимать меры. В ту злополучную каюту, где ночевал африканец, больше никто не соглашался заходить — даже ради уборки. Суеверный страх перед темнокожим призраком по имени Майкл был слишком велик.

Дело принимало совсем дурной оборот. То и дело звучали шутки о том, что Майкл появился то в одном, то в другом помещении. Свет теперь оставляли включённым там, где раньше в этом не было нужды. Предчувствие беды буквально витало в воздухе — и это требовало немедленных действий.

Не секрет, что психическое здоровье членов экипажа — одна из главных проблем морской индустрии. Двадцать пять процентов смертей на борту судов мирового флота — это суициды, так что проблема точно не преувеличена. На берегу человек может излить душу психологу, близким, священнику или, скажем, гуру — если исповедует индуизм, да даже портовая «жена» и та выслушает, я думаю вы понимаете кого я имею в виду. На корабле такой возможности нет: каждый вынужден справляться со своими фобиями, предрассудками и суевериями в одиночку.

Мне как капитану это стало очевидно, и пришла пора принимать меры. Но сначала — небольшое лирическое отступление. Скорее всего, этот рассказ в подавляющем большинстве будут читать люди, которые о море и моряках знают только понаслышке. Кто же такой капитан?

Глава 5 Капитан. Кто он, этот человек на мостике?

Кто он, этот человек на мостике? Прожженный штормами бородач с трубкой в зубах или уставший мужчина в помятой майке? Всматриваясь в морскую даль, понимаешь: внешность — лишь шелуха. Настоящий капитан сопряжен со стихией. Он — хрупкая, но несокрушимая стена между зыбкой гармонией человеческой жизни и яростным хаосом океана. В его руках не просто штурвал. На его плечи возложены тысячи тонн литого железа, миллионные грузы и самое хрупкое, что есть на свете — десятки человеческих судеб. И когда весь мир в панике кричит ему: «Беги!», он остается. Потому что капитан уходит с борта последним, забирая с собой тишину опустевшего судна.

Пока в уютных городских офисах люди сетуют на прерванный Wi-Fi, там, в глухой темноте Тихого океана, у него отказывает рулевое устройство. Вокруг на тысячи миль — лишь черная бездна воды и равнодушные звезды. Никто не придет на помощь, рассчитывать можно только на себя и верную команду. На этом изолированном отрезке суши капитан становится для людей всем. Он — строгий судья и заботливый отец, дипломат и нотариус, чуткий психолог и врач. В его власти вершить земные и духовные дела: он может обвенчать влюбленных, благословить новорожденного, отпеть ушедшего в вечный покой или изменить имя. Вдали от берегов капитан — это закон и вера, государство и церковь, запертые в одном человеке.

У него нет роскоши сломаться. Он не имеет права сказать: «Я устал, мне страшно, я не справлюсь». Океан не прощает слабости, а заменить его некому. Если стальной киль со скрежетом сядет на мель, карающий перст судьбы укажет только на него. Капитан отвечает за каждую ошибку, даже совершенную чужими руками. Но вы не услышите от него жалоб. Оправив форму, он молча поднимется на мостик и будет вглядываться в горизонт, пока судно не коснется причала. Он не ищет славы и не считает себя героем. Капитан — это не золотые погоны, блестящие на солнце. Это невидимое, тяжелое бремя, которое человек безмолвно несет сквозь шторма, даже когда его подвиг никто не видит.

Глава 6. Изгнание духов

Духовный недуг поразил как само судно, так и команду. Мне пришлось взять на себя обязанности врача и священника. Нас на борту было всего двадцать два человека. Двое — я и старший механик — русские, православные, но весьма условно. Крещены оба, хотя я пришел к этому сознательно, уже в двадцать восемь лет. В СССР многие не крестили детей. Мои родители, хоть и считали себя православными, исполняли лишь базовые обряды: отмечали Крещение и Пасху. В церковь они не ходили, постов не держали и не причащались. Да и храма в нашей станице тогда не было, как и священника тоже. По сей день — даже крестившись и не раз внимательно прочитав Ветхий и Новый Заветы — я бываю в церкви лишь три-четыре раза в год, по большим праздникам. К причастию же за всю жизнь подходил только однажды.

Экипаж — филиппинцы, ревностные католики. Их традиции и церковные обряды сильно отличаются от наших. Однако главное оставалось неизменным: Библия у нас одна, и Христос, в которого мы верим, тоже один. Но как донести это до команды? С чего начать?

А начать я решил с двух вещей: подготовить все необходимое для освящения судна и изгнать призраков вместе с «дядюшкой Майклом». Первым делом я заказал православную икону Тихвинской Божией Матери — точную копию той, что досталась мне от прабабушки по отцовской линии и теперь занимает почетное, «правильное» место в моем доме, поражая своей удивительной красотой. Почему именно Богородицу? Да потому, что у моих моряков в каждой каюте висел образ Божьей Матери, пусть и католического письма. Я был абсолютно уверен: нашу они примут как родную. Кроме того, для ритуала требовалась святая вода. Достать ее не составило труда — судовой агент доставил ее на борт в ритуальном сосуде в следующем же порту. Им оказался французский Дюнкерк — город в глубоко католической стране.

Но и этого было недостаточно. Вторым шагом нужно было возвести мост доверия между мной, не католиком, и экипажем — причем такой мост, который моряки безоговорочно сочли бы правильным. Разговаривать с каждым по отдельности, убеждая, что я имею право примерить на себя роль священника — дело неблагодарное. Существовал другой путь: наладить контакт с «эмоциональным куратором» команды, человеком, чей авторитет на судне был непререкаем. И такой человек на борту имелся. Им оказался мой второй помощник. Тот самый, который никак не мог освоить современное навигационное оборудование, но пользовался всеобщим уважением. Звали его Винсент. Очень мудрый по-житейски, он не имел должного образования, но был честным, достойным, а главное — глубоко верующим человеком, которого чтили абсолютно все.

Вот с ним я и начал вести доверительные беседы. Винсент был на пятнадцать лет старше меня, поэтому разговор требовал особого этикета и коммуникативного баланса. С одной стороны — начальник с подчиненным, с другой — младший со старшим. Поверьте, соблюсти это равновесие совсем не просто. На тот момент я уже преподавал в морской академии во время своих отпусков. Моей главной страстью в те годы были педагогика, лидерство и психология управления персоналом. Как же мне пригодились тогда эти знания и десятки прочитанных книг — как российских ученых, так и зарубежных (американских и британских авторов в моем арсенале было раза в четыре больше). Впрочем, наш Антон Макаренко все равно входил в топ-5 моих самых любимых и сильных авторов!

Мост взаимопонимания удалось построить довольно быстро. Главное — уметь задавать правильные вопросы, побуждать собеседника говорить, проявлять эмпатию к его личности и внутреннему миру. Но важнее всего — уметь слушать. Вы ведь знаете разницу между «слышать» и «слушать»? Если нет, я вам объясню.

В психологии разница между этими понятиями — это граница между пассивным физиологическим процессом и активной психической деятельностью.

«Слышать» — биологическая способность уха воспринимать звуковые волны. Этот процесс происходит автоматически и не требует волевых усилий. Звук просто фиксируется мозгом (например, шум за окном во время работы), но его глубокий смысл, подтекст и эмоциональный фон не анализируются, а внимание остается рассеянным.

«Слушать» — это уже направленное, осознанное действие. Человек не просто улавливает звук, он фокусирует на нем внимание и пытается вникнуть в суть. Это требует концентрации, воли и интеллектуальных усилий.

Главная цель такого слушания в разговоре — оказать эмоциональную поддержку, дать человеку почувствовать себя понятым и принятым.

По своей человеческой сути мы — очень плохие слушатели. Особенно это касается мужчин, а больше всего — начальников и педагогов. Мне довелось побывать в обеих этих ролях, и я знаю, о чем говорю. Но для священника, которым мне предстояло стать, быть плохим слушателем просто недопустимо. Именно поэтому мне пришлось применить все свои знания на практике и всерьез учиться искусству слушать, что помогло мне построить мост взаимоотношений.

За неделю пути в Европу я узнал от своего подчиненного столько, что его судьба меня искренне поразила. Родился он в бедной семье, родители умерли рано. Мальчика спас брат отца — моряк, который забрал его к себе девятым ребенком. Он одел и обул племянника, купил учебники с карандашами и буквально силой заставил ходить в школу за базовым образованием. Еще одной непреложной обязанностью в новой семье стало посещение церкви по выходным.

Денег на дальнейшую учебу не было, и парень отправился в армию. Несколько лет он воевал с повстанцами в знойных джунглях острова Минданао, где потерял многих боевых товарищей. Вернувшись к гражданской жизни, устроился охранником в банк. Прямо напротив входа располагалось агентство по найму моряков. День за днем наблюдая за ними, он взвешивал все плюсы и минусы такой доли. Ближе к двадцати пяти годам к нему пришло озарение: ничто не мешает ему самому окончить морской колледж на вечернем отделении. И к тридцати годам он добился своего.

Став офицером, он наконец обрел твердую почву под ногами. Заработки в море принесли финансовую стабильность: он женился, у него родились двое сыновей. Помня, как сильно дядя изменил его собственную жизнь, Винсент взял на себя расходы на обучение племянников — пошел наперекор воле их родителей, но заставил детей окончить школу.

Но была во всей этой истории еще одна примечательная деталь, всколыхнувшая их семейный покой. Сыновья Винсента тоже росли при церкви и благодаря прекрасному слуху пели в местном хоре. Но стоило им войти в подростковый возраст, как они наотрез отказались переступать порог храма. На расспросы встревоженного отца они ответили прямо: «Мы видели, как наш батюшка целует другого мужчину, а потом... они занимались любовью».

Трудно представить, каким ударом это стало для неокрепших детских душ. Я глубоко понимал их отца: веру в Бога он не потерял, но его отношение к церковным таинствам и обрядам изменилось навсегда. И в этот момент я разглядел возможность стереть невидимую границу, разделявшую меня, православного, и мой католический экипаж.

— Винсент, ты ведь хорошо знаешь морское право, — обратился я к нему. — Ты в курсе, что капитан в море наделен правами священника и может совершать обряды?

— Знаю, сэр! — четко по-военному отозвался он. — А что случилось? Неужели мы открываем на борту приход?

— Нет, церкви не будет, — покачал я головой. — Но судно нужно крестить. Оно не освящено, на борту творится чертовщина, и без этого ритуала мы накличем беду. Скоро у нас будут икона и святая вода. Морской закон дает мне право провести обряд. Мы ведь все христиане, Винсент, и неважно, к какой церкви принадлежим. Бог один, Богородица одна, и Библия у нас одна на всех. Но есть один нюанс. Роль священника формально исполню я, а ты станешь моим помощником. Я не знаю молитв и тонкостей ритуала, так что всю обрядовую часть ты возьмешь на себя, а я скреплю ее капитанским благословением. Освященную икону мы закрепим прямо на ходовом мостике. Что скажешь?

Винсент ответил не сразу — мое предложение явно застало его врасплох. О чем-то подумав, он произнес:

— Сэр, можно я сначала поговорю с экипажем?

На следующее утро, когда я еще завтракал, меня пригласили в столовую команды. Там собрался весь экипаж. Моряки стояли нарядные, опрятно одетые, на их лицах светились улыбки, а в глазах горел неподдельный интерес. Их мучил всего один вопрос: «Когда начнем?»

— Сразу после выхода в море, в первое же воскресенье, — объявил я. — Как только доставим на борт икону и святую воду. Я даже раздобыл ящик красного вина для причастия, хотя, признаться, совершенно не представляю, как это делается. Нашему коку я поручу испечь пресный хлеб, а вам, католикам, нужно будет еще здесь, в порту, сходить на исповедь к настоящему береговому священнику.

Команда встретила эти слова с ликованием. В один миг были забыты привычные портовые развлечения, свидания с девушками и пустые траты на сувениры. Моряки дружно расписали график посещения храма на берегу, строго следя за тем, чтобы это не мешало тяжелой судовой работе.

Я опущу подробности самого обряда крещения, окропления палубы святой водой и изгнания призраков. Скажу лишь, что кок превзошел сам себя: праздничный стол ломился от угощений, на нем чинно стояли вино и опресноки. Перед трапезой Винсент зачитал молитву, а завершился этот незабываемый день дружным караоке в кают-компании.

С тех пор призрак Майкла нас больше не тревожил. Святая вода и искренняя молитва очистили судно от скверны. Но чудо было в другом: наш корабль, наша «девочка», будто все почувствовала и ответила нам благодарностью. С того дня прекратились любые неурядицы — как с техникой, так и между людьми. За долгие годы моей карьеры этот корабль и этот экипаж остались в моей памяти как одни из самых лучших. Теперь, обнимая металлические конструкции судна, я с ней разговаривал как с любимой женой благодаря за верность, и она отвечала мне тем же! А когда были трудные дня обращался фразой: «Не подведи милая, потерпи родная и она терпела и не подводила»
Глава 7. Послесловие

Винсент вскоре ушел на заслуженный отдых. Я верю, что на пенсию он провожался с легким сердцем и доброй душой, зная, что совершил на борту нечто по-настоящему великое. Теперь ему точно есть что поведать внукам. Иногда я ловлю себя на мысли: а вдруг он все-таки ушел на службу в храм у себя на родине? Мне хочется верить в это. С его мудростью он наставит на истинный путь и сделает настоящими Людьми еще не одно поколение мальчишек.

Позже, уже в должности капитана-наставника, я часто спрашивал моряков, работающих на том судне: «Ну как? Как техническое состояние, как команда, как рейсы?» И всегда получал исключительно положительные ответы. В дополнение к этому мне многие годы говорили: «Команда помнит, кто у нас крестный отец и кому мы обязаны своим благополучием».

Я не стану раскрывать, какое неофициальное имя мы дали нашему судну, у которого, конечно, имелось и официальное название — «Северный Космос». Скажу лишь, что вторым словом в нашем секретном названии было имя «Тихвинская»!

И по сей день эта прекрасная икона стоит у меня дома. Рядом с ней в рамках висят фотографии моих судов, среди которых есть и «Северный Космос». Эту икону я со временем передам своему подростку сыну, который точно моряком быть не хочет. Она действительно многое значит для нашей семьи!

Написано: Новороссийск, 2026, Василенко Сергей Владимирович, капитан дальнего плавания.
capt.vasilenko63@mail.ru