Шринкфляция

Я узнал новое слово.

Давайте вместе попробуем его произнести. Шринкфляция. По слогам: Шринк. Фля. Ци. Я. Ещё раз! Шринкфляция!

Трудно, да? Я когда впервые это услышал, подумал — у диктора инсульт.

Слово придумал человек, который ненавидит журналистов. Специально, чтобы в новостях запинались. «Сегодня в экономике наблюдается… шринк… флинк… шкряб… простите, язык сломался. Короче, всё дорожает, а вы беднеете. Привыкайте».

Я неделю тренировался. Теперь произношу лучше, чем свою фамилию. На улице спрашивают: «Как пройти к метро?» А я: «Шринкфляция. Налево».

Инфляция — это когда цены растут. А шринкфляция — когда цены стоят, но всё сжимается. Экономика говорит тебе: «Денег не возьмём. Просто немножко ущипнём твою жизнь». Инфляция — ты беднеешь. Шринкфляция — беднеет твой обед.

А теперь попробуйте произнести это слово быстро. Три раза подряд. Шринкфляция-шринкфляция-шринкфляция! Нет! Не получается! У меня после пятого раза язык живёт своей жизнью. После десятого я уже не человек, а набор звуков: шринк… шкряб… флям… сдаюсь.

А ещё в этом слове прячется «ширинка». Шринк-фляция. Сначала ширинка, потом всё остальное. И это символично. Потому что когда я вижу, как уменьшилась моя любимая бутылка молока, я чувствую, что меня где-то там… ну, вы поняли… немножко расстегнули. Без моего ведома.

Раньше был литр. Честный, полновесный. Теперь — девятьсот миллилитров. Бутылка та же. Цена та же. Только молока меньше. Ты стоишь в супермаркете, весь такой приличный, а экономика к тебе сзади подкралась — и раз. Шринк. Ты даже не заметил. Только холодок. А окружающие смотрят, видят и стыдливо отводят глаза. И ты держишь эту бутылку и думаешь: «Ну почему я опять в дураках?»

Шринкфляция — это когда ты вроде ещё одет, но уже ограблен.

Но знаете… я в детстве верил в одну важную вещь. Если слово произнести наоборот — действие пойдёт вспять. «Молоко» — «околом». Скажешь «околом» — и оно обратно в корову заливается. И телёнок довольный пьёт неразбавленное молоко. Не работало. Но я верил.

И вот узнаю я слово «шринкфляция». Думаю: всё! Вот он — шанс проверить детскую теорию! Сейчас произнесу наоборот — и бутылка молока обратно станет литровой! И не просто литровой, а литрище! Полтора литра! А если сто раз подряд — вообще два! И цена та же! Не меняется! Только молока больше! Я — волшебник!

Ага… пробуем. Наоборот. Яиц… ялк… финиш… рш? Стоп! «Финиш» сам выскочил! Я не специально! Оно уже в подкорке сидит! Ладно, ещё раз. Яиц… ялк… фни… рш? Ого! Вы слышали? Тут и «яица» слышатся, и вообще «финиш»!

Яица… финиш… Это не заклинание, это прогноз. Яица — это то, что нам останется после шринкфляции. А финиш — это то, куда мы все идём. С пустой бутылкой молока.

Молоко не вернулось. Но свет в квартире моргнул.

Значит, слово всё-таки магическое. Просто работает не так, как я хотел.
Ладно, думаю. Может, надо именно сто раз, как в детстве? Пробуем сто раз подряд. Яицялкфнирш-яицялкфнирш-яицялкфнирщ… Нет! Это вообще невозможно! После третьего раза язык завязывается в узел. После пятого — соседи стучат по батарее. Думают, я вызываю кого-то. А я вызываю. Только не того.

Не получится два литра за те же деньги. Я понял: я призвал нечто. Яицялкфирш. Это не обратное действие. Это заклинание. Из мира, где всё уменьшается. Шринкфляция уменьшает товар. А Яицялкфирш делает вид, что так и было. Теперь боюсь его произносить. Скажешь «яицялкфирш» — где-то в супермаркете исчезает ещё сто миллилитров молока. Продавец пожимает плечами: «Так всегда было. Вам показалось».

Я люблю вкусненькое. Сладенькое. Шоколад — это маленький праздник. Завёрнутый в красивую обёртку. Там вообще-то серотонин. Гормон радости. Съел — и радуешься. Это химия. Научно доказано. Не какая-то там эзотерика.

Беру плитку. Упаковка обычная. Отбил на кассе. Иду домой, предвкушаю. Сейчас разверну — и серотонин сделает своё дело. Порадую вкусовые сосочки. Разворачиваю. А там… огрызок. Семьдесят пять граммов вместо ста. Куцый. Как будто технолог на фабрике, пока никто не видел, откусил. Прямо зубами. И завернул обратно.

И знаете, что самое обидное? Он откусил не просто шоколад. Он откусил мои законные миллиграммы серотонина. Мою радость. Теперь вместо гормона счастья у меня — гормон злости.

Вы не замечали, что последнее время люди стали злее? Огрызаются в очередях, скандалят в транспорте, пишут гневные комментарии. А всё почему? А потому что серотонин скукожился! Шоколадка уменьшилась — и мы все недополучаем свою норму радости. Ходим злые, как собаки, у которых отобрали кость. Это не мы плохие. Это шринкфляция. Она крадёт не граммы — она крадёт наше хорошее настроение. Раньше съел плитку — и любишь весь мир. Теперь съел огрызок — и ненавидишь технолога.

Но это не всё! Как оказалось — у меня вкусовые сосочки организованные. Организовали целый профсоюз! Тревога! «Нас сократили! Было сто граммов — стало семьдесят пять! Забастовка!»

Ем шоколад — вкуса нет. Мел. Никакого серотонина. Один кортизол.

Шоколад превращается в мел. Навсегда.

И вот сижу я с огрызком шоколада. Сосочки бастуют. Пытался детским методом — наоборот произнести. Не помогло. Свет моргнул, а где-то на фабрике технолог доедает мои двадцать пять граммов счастья. У него там всё в порядке! Его сосочки ликуют.

Ладно. С шоколадом понятно. Идём дальше.

Купил стиральный порошок. Коробка та же. Цена та же. Открываю — внутри одна капсула. Размером с рыбью икринку. Я её еле разглядел. Смотрю — а мерного стаканчика в коробке нет. Вместо него — пинцет. Сначала не понял. А потом дошло: стаканчик не нужен, потому что отмерять больше нечего. Там одна капсула на стирку. А пинцет — чтобы ты мог её хотя бы взять. Пальцами эту икринку не ухватишь. Производители как бы намекают: «Дорогой клиент, мы уменьшили порошок до молекулы. Нанотехнологии. Держи пинцет. Удачной стирки».

Держу пинцетом. Смотрю на барабан. Понимаю: я не стираю. Я гомеопатию развожу. Брошу — и футболка просто вспомнит, что была чистой. Работает. Ходишь — пахнет. Но это не химия. Это плацебо. И пот.

Купил туалетную бумагу. Открываю — нет рулонов. Вообще. Втулка. И записка. «Zewa. Мягкость, которую вы помните. Закройте глаза и воспользуйтесь воспоминанием».

Звоню на горячую линию: «А чем пользоваться?» Они: «Мнемотехникой. Представьте, что вам мягко».

Когда три дня питаешься огрызком шоколадки — воображение работает отлично. Бумага не нужна.

И тут меня осенило. Это не маркетинг. Это эксперимент. Нас уменьшают. Медленно. Чтобы не заметили.

Захожу в бургерную. Беру бургер. Он стал ниже на полсантиметра. Я кассиру: «Почему он меньше?» Она: «Это лайт-версия. Вы просто привыкли к старому».

Пришёл домой. Встаю на весы. Вес тот же. Но платформа весов меньше ступни! Весы скукожились!

Беру паспорт — он с банковскую карту. Звоню другу. Гудок стал короче: не «би-и-ип», а «бип». Ору: «Привет, как дела?!» А в ответ: «…ип!»

Вот так. Даже друг скукожился. Кладу трубку.

Захожу на кухню. А там — она. Сидит. Смотрит на меня. Долго. И говорит: «Знаешь… я тебя люблю. Но чувствую какие-то изменения. Вроде всё как раньше. А вроде… не пойму».

И тут в моей голове: «Это шринкфляция добралась до чувств! Упаковка та же, а любви внутри меньше! Технолог откусил! Нанотехнологии! Пинцет! Мерный стаканчик украли!»

А потом я беру её за руку. И говорю.

«Слушай… давай жить на сто».

Можно уменьшить шоколадку. Можно сжать порошок до молекулы. Можно не долить молоко. Можно спрятать туалетную бумагу. Можно сделать бургер ниже на полсантиметра. Можно даже гудок в телефоне укоротить.

Но любовь — она не в граммах. Её нельзя шринкфлянуть.

Человек — не упаковка. И мы с тобой — не огрызок. Мы — целая плитка. Мы любим, и наши чувства не могут быть не настоящими. А настоящее — это всегда 100%.

Так было, есть и будет всегда.

На все сто. На века. Навечно.

А на девяносто девять…

Это не для нас.

#АндрейКолмаков