Три взгляда в бездну

Есенин, Маяковский, Трекин

Русская поэзия ХХ века знает несколько попыток заговорить со смертью на равных. Но лишь два стихотворения образовали тот диалогический узел, который до сих пор провоцирует поэтов на ответ. Сергей Есенин оставил миру предсмертное «До свиданья, друг мой, до свиданья...», написанное кровью и обрывающееся многоточием. Владимир Маяковский, потрясённый гибелью соперника, ответил яростным «Сергею Есенину» — стихотворением-памфлетом, стихотворением-отповедью. Прошло почти столетие, и Сергей Трекин предлагает третий вариант разговора, перенося спор из плоскости высокой трагедии в пространство ироничной притчи. Три текста, три голоса, три отношения к последнему пределу.

---

Есенин пишет своё прощание в декабре 1925 года в ленинградской гостинице «Англетер». Строчки скупы до аскетизма, воздух между ними разрежен:

До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.

Здесь нет сюжета, нет диалога. Смерть не названа по имени, она растворена в самом синтаксисе — в этих коротких, обрывистых фразах, похожих на выдохи. Лирический герой Есенина не борется и не просит пощады. Он принимает неизбежное с удивительным, почти буддийским спокойствием, уравнивая жизнь и смерть как два равноправных состояния: «В этой жизни умирать не ново, / Но и жить, конечно, не новей». Двойное отрицание здесь работает на утверждение всеобщей повторяемости, цикличности бытия, в котором отдельная человеческая судьба — лишь эпизод. Страшно не то, что придётся умереть, страшно другое — что и жить-то уже не ново. Есенинская интонация — это интонация человека, который посмотрел в глаза собственной исчерпанности и не отвёл взгляда. Он не зовёт на помощь, не проклинает мир, он просто уточняет детали прощания, словно дело идёт о недолгой разлуке.

Маяковский читает есенинские строки и приходит в ярость. Его отклик — не элегия, а трибуна. Он начинает с почти грубого отталкивания: «Вы ушли, как говорится, в мир иной. / Пусто... / Летите, в звёзды врезываясь». И сразу же переходит в наступление, потому что для Маяковского есенинское смирение — это предательство самой идеи жизни как борьбы. Он не принимает трагического самоуспокоения и находит ему единственное объяснение — трусость: «Уходить — так уходить. / В этом / деле / хитрость / не велика». Для Маяковского смерть — лёгкий путь, путь слабых, а настоящий подвиг — «сделать жизнь значительно трудней», переделать, перестроить, не дать ей застыть в привычных формах.

Но парадокс маяковского ответа в том, что он, отрицая есенинский уход, на самом деле признаёт его силу. Весь текст пронизан скрытым восхищением. Маяковский отчаянно спорит с тем, кого уже нет, потому что понимает: есенинская правда — правда сердца, а его, маяковская, — правда ума. И ум проигрывает в этой дуэли, потому что он не может объяснить, почему поэт с талантом, любовью, славой выбрал смерть. Маяковский превращает ответ в риторический жест, в лозунг, но за этим лозунгом слышится растерянность. Он убеждает себя сильнее, чем читателя. Фраза «в этой жизни помереть не трудно» звучит как заклинание, призванное отогнать собственный страх перед той же бездной. Пройдёт четыре года, и Маяковский тоже уйдёт, опровергнув собственные аргументы собственным поступком.

Трекин пишет спустя почти век. Он знает обоих предшественников, и его текст становится сознательным диалогом с традицией. Смерть у Трекина перестаёт быть философской категорией или риторической фигурой — она входит в стихотворение как полноправный персонаж, «родная», с которой можно поговорить, которую можно обнять и которая может отпустить. Это принципиальный сдвиг: Есенин говорит о смерти в отсутствие, Маяковский — в яростном неприятии, Трекин же сажает её за один стол и вступает в переговоры.

Смерть играла в догонялки —
Есть же скорости предел.

Первая строфа задаёт игрушечную, почти детскую интонацию. Здесь нет того ледяного воздуха, что стоит за есенинскими строками. Есть легкомысленность, почти хулиганство, свойственное русской поэзии более раннего, ещё не надорванного периода. «Догнала меня, обняла» — смерть здесь ласкова, почти матерински заботлива. И взгляд в глаза — не ужас и не смирение, а попытка понять, с кем имеешь дело. Лирический герой Трекина не герой вовсе. Он готов «раствориться до срока / В беспробудном холодке», но быстро понимает: «нету в этом прока, / Как в пролитом молоке». Смерть для него — не трагедия, а невыгодная сделка, плохая инвестиция.

Дальше происходит чудо, невозможное в мире Есенина и почти кощунственное в мире Маяковского. Лирический герой просит:

Отпусти меня, родная,
Я к тебе ещё приду.

Он торгуется. Он обещает вернуться позже, откладывает встречу, как неудобный визит. И смерть, представьте, соглашается. Но соглашается не бесплатно — она даёт совет, который звучит как итог всего русского спора о жизни и смерти: «Не играйся со страстями, / Не ищи конечный путь». Не ищи финала, потому что его нет или он не стоит поисков. А вместо того чтобы рваться в бездну или отчаянно отрицать её, становись котом — «с острыми когтями, / Нежным котиком побудь». Кот — идеальный образ для нового времени: он не воюет с миром, не умирает от тоски, он гибок, он знает, когда выпустить когти, а когда — свернуться клубком. Он живёт, потому что ему интересно жить, без высокой идеи и без низменного отчаяния.

Так Трекин завершает полемику, о которой даже не догадывались Есенин и Маяковский. Есенин говорил: смерть принимаю. Маяковский кричал: смерть отрицаю. Трекин шепчет: а давайте просто договоримся. И оказывается, что этот шёпот звучит убедительнее криков прошлого века. Потому что он не отрицает боли («Сердце, знаю, не оттает»), но и не превращает её в самоцель. Он предлагает жить во льду — то есть с болью, с холодом, с осознанием конечности, но жить. Не как пророк, не как трибун, а как кот — существо, для которого само присутствие в мире уже достаточно.

Три стихотворения выстраиваются в драматический триптих: от смирения через ярость к ироничному компромиссу. Каждый из поэтов говорит на языке своего времени, но вместе они создают разговор, который длится до сих пор. И в этом разговоре, быть может, нет правых и неправых — есть только попытки удержаться на грани и не упасть раньше времени. Есенин упал, Маяковский упал следом. Трекин предлагает не падать вовсе — не потому, что он умнее или сильнее, а потому что он пришёл позже и имеет право использовать их опыт как предупреждение. «Поживу пока во льду» — это не победа над смертью. Это победа над собственной готовностью сдаться. И в этом, вероятно, заключается главный урок, который поэты ХХ века могли бы передать тем, кто читает их сегодня.

В петле

Смерть играла в догонялки —
Есть же скорости предел.
Догнала меня, обняла,
Я в глаза ей поглядел.

Растворился бы до срока
В беспробудном холодке,
Только нету в этом прока,
Как в пролитом молоке.

Отпусти меня, родная,
Я к тебе ещё приду.
Сердце, знаю, не оттает,
Поживу пока во льду.

Улыбнулась, отпустила:
— Сам ты, дурень, виноват.
Есть в тебе же жизни сила,
Только малость баловат.

Не играйся со страстями,
Не ищи конечный путь,
Словом, с острыми когтями,
Нежным котиком побудь.