В прокрустовом ложе. Глава 65. Новый рассказ

Мне так надоела привычка всех курсантов занимать места в аудиториях не свои, а подальше, как говорится «спальные места».
Из-за этого у моего отделения часто возникают ссоры со вторым и, особенно, с первым отделением. Они должны сидеть спереди, за ними – второе, а дальше всех – третье, то есть мое отделение. Это дает свои преимущества: кто хочет списать – может списать, а кто хочет заниматься своими делами, тоже имеет возможность ими заниматься.
А какими словами курсанты планируют и сообщают о занятии желанного места! «Забей! Забил! Отвоевал! Захватил! Отбил!» и так далее. Прямо военная терминология, пусть и сленговая. Это мне надоело и побудило меня взяться за перо. И я разродился гротескным рассказом на эту тему. Прочитав его, Лео сказал:
– Все, Симона, я теперь твой слепой поклонник!
– Первые лучи славы, – скривился Королев. – Новый писатель из народа взошел на литературную орбиту и покорил сердце одного читателя! А ты, Лео, давай, лей лесть ударными дозами! И лучше круглосуточно! Иванов, а ты чего ты улыбаешься? Твоя писанина – это художественная самодеятельность и не больше того!
То, что он сердится, это все равно, словно он отозвался о моем творении с огромным почтением. То есть это тот же комплимент, только скрытый. Я улыбнулся, давая Королеву понять, что я его правильно понял. Пусть еще больше позлится!
– Королев, – смеется «замок», – покорять сердца это термин, касающийся любви, к читателям это слово не применяй.
– И еще, – громко говорит Лис, – КорС, ты не будь таким завистливым. К тому же Симоне твои насмешки, что слону дробина!
– Не говори ерунды, – отмахнулся КорС, – было бы чему завидовать.
– Тогда приходится констатировать, что ты сильно отупел, – смеется Лис, и, видя недоумение Королева, объясняет, – ну, раз уж ты без ошибок до двух сосчитать не можешь!
КорС недоуменно смотрит на Лиса, пытаясь понять, что тот имеет в виду. Не дожидаясь, пока он, наконец, поймет, Лис разъясняет:
– Какие же это первые лучи славы, если они вторые? Первые были после рассказа про Рэмбо.
– А кстати, Толик, – вспомнил «замок», – ты дописал окончание? Нет? Ставлю тебе на вид – дописать и прочесть! Только тогда читать, когда я есть! А КорСа не слушай, шли его лесом!
Как и следовало ожидать, все снова посмеялись.
– А ты, КорС, действительно завистливый, – говорит Лео, – мы же все видели, как ты после прочтения рассказа про Рэмбо, две недели пытался что-то сочинить, но у тебя ничего не вышло! Иначе ты бы уже давным-давно прочел нам свое сочинение. Скажешь, не так?
– Так, – неохотно, но честно признал Королев.
– Серега, – миролюбиво спрашивает «замок», – а что ты тогда писал?
– План, – нехотя произнес КорС. – Хотел, как положено, сначала написать план: завязка там, кульминация, развязка. Но даже план почему-то написать не смог.
И он, хотя и старался изо всех сил сохранить невозмутимость, грустно вздохнул.
– КорС, – вспомнил Миша, – а вы ведь с Толиком соревнуетесь! Ты понимаешь, что легкой победы не будет?
Сергей ничего отвечать не стал. А вот, собственно, и сам этот рассказ.
«Погода не баловала – это были происки загнивающего империализма и крымских татар, которые не останавливались ни перед чем, лишь бы досадить мирным советским трудящимся. Темно-серые, тяжелые свинцовые облака висели низко над головой, и Удав то и дело упирался в них головой.
Моросил мокрый, унылый, холодный дождь, и от него на душе было уютно и спокойно, даже радостно. В воздухе все отчетливей пахло грозой. Кажется, сейчас небо озарится сверканием молний, грянет гром и начнется настоящий ливень. 
Я поежился от холода, мелкие струйки дождя текли за воротник, и удовольствия это почему-то не доставляло никакого. Рота бодро шла под все усиливающимся дождем в походном строю, в колонну по три. Я вытер рукавом мокрое от дождя лицо и взглянул вперед. До цели оставалось совсем не много.
Из тумана все более вырисовывается объект атаки. Какой это уже по счету за нашу недолгую военную службу? Сколько их еще будет впереди? Сколько моих товарищей останется лежать на ступеньках, на лестнице, в коридорах этого величественного, монументального чудовища времен застоя? В одном я был уверен – все равно объект будет наш!
Сдавленным голосом что-то прохрипел ротный. «Все, – выдохнул замкомвзвода, – вперед!» Походный строй распался, и рота, развернувшись в цепь, пошла в атаку. Всюду загрохотали выстрелы, трещали короткие и длинные очереди, рвались гранаты.
Я бегу вместе со всеми, скользя по мокрой земле, и ору во всю глотку: «Ура!» Чему «Ура», я не знаю, но испокон веков русский солдат, идя в атаку, кричит «Ура!». Кричу и я. Может это для того, чтобы прогнать свой страх? Или испугать врага? Впрочем, думать об этом сейчас как-то некогда.
Прямо по курсу мне в лицо взахлеб строчит пулемет, и наши ряды заметно редеют. Слева от меня вдруг споткнулся, словно натолкнувшись на какую-то невидимую преграду, и рухнул навзничь Лис. Рядом с ним грохнулся оземь Колотун-бабай.  Кто-то застонал справа. Я берег патроны на потом, зная, что будет еще труднее. В нескольких шагах передо мной кто-то остановился.
Васька Россошенко, широко расставив босые ноги (сапоги висят за плечами), основательно, по-крестьянски, на совесть примерился и швырнул гранату. Пулеметчик уткнулся лицом в цементные ступеньки, звякнув каской о пулемет. На лице Васьки было отчетливо написано, что ему жаль потраченной гранаты, она бы ему еще сгодилась в хозяйстве. Но в заначке у него было приныкано еще штук десять-пятнадцать гранат. И все равно ему было жалко.
Наши уже вбежали в подъезд, и я рванул изо всех сил, стараясь их догнать. Лестница была усыпана битым стеклом и кирпичом, обвалившейся штукатуркой. Поскрипывали полу разбитые двери. Лицом вверх лежал и почему-то смущенно улыбался Игрек.
«У, гады, затоптали малыша, – успел с грустью подумать я. – Жаль, дети сиротами останутся. Ну, ничего, советская власть им не даст пропасть». Для жалости нет времени, я уже был на втором этаже, а мне надо на четвертый, там наша цель.
Гулкое эхо от выстрелов и криков наполняет эту цитадель реакции. Рядом грохнула противотанковая граната, и сзади меня рухнули балки, ригеля, плиты перекрытия. Кто-то страшным голосом завыл от нечеловеческой боли и смолк.
Кругом столбом стоит пыль от разрушенной конструкции, из-под плиты перекрытия торчали чьи-то ноги в хромовых сапогах, дергающиеся в предсмертной агонии. Глаза мне защипало от слез, к горлу подкатил горьковато-соленый ком.
Вдруг Лео толкнул меня, и я распластался на куче щебня. Рядом упал Лео. Только я хотел обложить его трехэтажным матом, как над нашими головами засвистели пули, зло и сердито вгрызаясь в стену за нами, засыпая нас сухой штукатуркой. Наша толпа залегла в коридоре, прижатая к полу густыми пулеметными очередями.
Рослый парень гасил по нам из ручного пулемета вдоль коридора. Я поймал в прорезь прицела его широкую грудь в бронежилете, потом плотно сжатые губы, тонкий с горбинкой нос, и наконец, остановился между черных как смола бровей. Короткая очередь, и он выпустил пулемет, сделал шаг вперед, широко раскинул руки и упал лицом вниз.
Я вскочил и, на ходу примкнув штык-нож, бросился по коридору. Началась рукопашная. Крепкий чувак двинул прикладом по чайнику Удаву, и тот высыпался в трусы. На потного и грязного армянина набросилось сразу четверо, но они тут же, бросив оружие и зажав руками носы, рассыпались в разные стороны.
Какой-то нахал бросил в меня нож, но я успел отшатнуться в сторону, а сзади кто-то застонал и с ножом в груди упал прямо под ноги бегущим товарищам. Удар штыком – и тот, что бросал нож, медленно сел наземь. Из уголков губ бежали тоненькие струйки крови. А я уже бежал дальше, громко стуча неподкованными сапогами.
Меня охватил азарт, и я не думал о смерти. Взорвалась граната, несколько мелких осколков впилось мне в бок и в бедро, но я бежал дальше, почти не чувствуя боли, хотя горячая волна залила весь бок.
… Тишина. Почему такая тишина? Кругом клубы дыма и пыли, вспышки от разрыва гранат, мечутся какие-то тени. Как немое кино. Все раскрывают рты, а я ничего не слышу, ни одного слова. Лежу и сквозь пролом в стене разглядываю серое небо. И не могу вспомнить, что же со мной случилось. Помню только, как протаранил головой колонну, как затрещали зубы, а сверху посыпались кирпичи.
Рядом, пыхтя как паровоз, ползает на четвереньках и собирает в вещмешок целые кирпичи каптенармус Олеферович. Вот кому раздолье! Сколько трофеев, сколько бесхозных вещей!
Почему-то вспомнилось «Путник, когда ты придешь в Спа…» Недалеко от  меня лежит и вырезает на прикладе автомата цветочек Папа Карло. На торчащей из стены арматуре покачиваются очки с разбитыми стеклами. Опершись о стену, сидит, подогнув одну и вытянув другую ногу, Чеслав Ежевский. Всем своим видом он словно говорит: «Ну и что? А мне все равно».
Я медленно поднялся и только выпрямился на ватных ногах, как меня кто-то очень грубо и невежливо толкнул на груду половняка метрах в четырех от меня, краем глаза я увидел, что это был Рома Журавлев. Выпучив глаза, по-бычьи наклонив голову, он мчался, прихрамывая, пока не споткнулся и со всего маху врезался в перегородившую коридор баррикаду. Не выдержав такого насилия и безобразия, баррикада рассыпалась, и Рома уперся рогом в подоконник.
Собрав все силы, я вскочил и бросился в гущу боя. Навстречу рванул один из врагов с пехотной лопаткой в руке. Удар ногой, и мой автомат улетел в сторону. Замахнувшись лопаткой, он бросился на меня. Подпрыгнув в сторону, я перехватил его правой рукой за кисть, а левой нажал на локоть. Он упал, а я, схватив выроненную им лопатку, раскроил ему череп. На стену брызнула кровь и мозг. В его глазах была адская боль.
И снова кулакопашный бой. Со свирепым лицом, ругаясь как колхозный конюх, из Малой Токмачки, месит налево и направо КорС. Словно разъяренный медведь, облепленный сворой псов, ворочается под кучей врагов Рома. Умело действуя штыком и прикладом, самоотверженно сражается курсант Снигур. Прицепив на поясной ремень двухпудовую гирю, крушит все подряд Стас Рокотов.
А я довольно успешно фехтую своей лопатой. Отбив в сторону автомат, ударил лопаткой по шее одного, между глаз другого, вонзив в душу третьему, я первым добрался до заветной двери. Последний враг. Бросок через бедро, и я вместе с заветной дверью влетаю в аудиторию.
Сделав несколько громадных прыжков, я швырнул сумку с конспектами на последнюю парту и с ликованием крикнул: «Забил!»
Не зря, не зря я сражался всю дорогу – самое спальное место было за мной! С криками и шутками в аудиторию ворвались остальные, занимая и себе, блатные и борзые места. А вскоре появился преподаватель, и началась лекция. Мы дружно замкнули на «массу». Размеренно поднимаются и опускаются груди, кому-то снится что-то хорошее. Мы набираемся сил, потому что после этой пары снова предстоит марш в другой учебный корпус, и там снова предстоит занимать места...»